Картина карантина от Квентина Тарантино

Серый рассвет только начал пробиваться сквозь щели в шторах ординаторской, когда Ира и Костя, всё ещё не сомкнувшие глаз после новостей от Брагина, сидели за столом и лихорадочно набрасывали план. Лист бумаги, вырванный из журнала назначений, был испещрён стрелками, именами и пометками. — Нужно новое место, — Ира постучала карандашом по столу. — Подвал скомпрометирован. Даже если мы сегодня устроим ловушку для Юрия Максимовича, Северский всё равно рано или поздно туда доберётся. Лабораторию нужно эвакуировать. Сегодня же. Костя замялся. Он вертел в пальцах пустую пробирку, не глядя на Иру. — Есть одно место, — начал он неуверенно. — Но... оно тебе не понравится. — Говори. — Старый морг. В подвальном крыле «В». Его закрыли в конце девяностых, когда построили новый корпус. С тех пор туда никто не заходит. Даже санитары обходят стороной. Говорят... — он осёкся. Ира подняла бровь. — Что говорят? Костя откашлялся, явно чувствуя себя неловко. — Говорят, там по ночам слышны шаги. И свет сам загорается. Один старый санитар, ещё до моего прихода, клялся, что видел там... фигуру. В белом. Которая двигалась, хотя в морге никого не было. А ещё там холодильные камеры сами открываются. И запах формалина такой, будто его только вчера разлили. В общем... жуткое место. Ира смотрела на него с растущей улыбкой. — Лазарев, ты же хирург. Оперируешь на открытом сердце. А веришь в привидения? — Я не верю! — возмутился он, но щёки его предательски покраснели. — Просто... там действительно жутко. И холодно. И темно. И пахнет... сама понимаешь чем. — Отлично, — Ира хлопнула ладонью по столу, заставив его вздрогнуть. — Значит, никто не сунется. Идём, трусишка. Буду тебя защищать. Она встала и направилась к двери. Костя, ворча что-то про «я не трусишка, просто разумный человек», поплёлся за ней. --- Старый морг находился в самом дальнем конце подвального крыла «В» — туда вела узкая лестница с потрескавшимися ступенями и тусклой, мигающей лампочкой. Воздух становился всё холоднее и тяжелее, пропитываясь запахом сырости, пыли и чего-то сладковатого — возможно, остатками формалина, въевшегося в стены десятилетия назад. Костя шёл первым, освещая путь фонариком телефона. Ира — за ним, с любопытством оглядываясь. Дверь в морг была массивной, обитой старым дерматином, с табличкой «Патологоанатомическое отделение. Посторонним вход воспрещён». Табличка висела криво, на одном гвозде. — Ну вот, — Костя толкнул дверь, и она со скрипом отворилась. — Пришли. Они вошли. Помещение было большим, с высокими потолками и кафельными стенами, местами покрытыми паутиной и тёмными разводами. В центре стояли два старых секционных стола из нержавейки — тусклых, покрытых пылью, но всё ещё внушительных. Вдоль стен тянулись стеллажи с пробирками, банками и инструментами, оставленными здесь, видимо, в спешке. В углу темнели дверцы огромных холодильных камер — таких старых, что они, наверное, не работали уже лет двадцать. Костя поёжился. Он направил фонарик в угол, и луч выхватил из темноты старое кресло на колёсиках, которое медленно, с тихим скрипом, повернулось само по себе — видимо, от сквозняка. Костя вздрогнул. — Видала? — прошептал он. — Само. — Сквозняк, — спокойно ответила Ира, проходя вглубь помещения. — Смотри, здесь даже розетки есть. И старый щиток. Если электричество ещё подключено, можно будет запитать холодильники. Она подошла к щитку, открыла дверцу, повозилась с рубильниками. Где-то в глубине морга загудело, и под потолком зажглась одинокая лампа дневного света — тусклая, мерцающая, но живая. — Отлично, — Ира удовлетворённо кивнула. — Свет есть. Теперь проверим воду. Она направилась к старой раковине в углу, повернула кран. Из него с рычанием выплеснулась струя ржавой воды, но через несколько секунд вода пошла чище. — Вода есть. Электричество есть. Помещение большое, спрятаться есть где. Идеальное место. Костя, всё ещё стоявший у двери, нервно оглядывался. Внезапно он задел головой старую лампу, свисавшую с потолка на длинном проводе. Лампа с грохотом рухнула на кафельный пол, разлетевшись на осколки. Костя подпрыгнул на месте, едва не выронив телефон. Ира обернулась и, увидев его лицо, расхохоталась. — Тише, Лазарев, привидений разбудишь! — Очень смешно, — буркнул он, потирая ушибленное плечо. — Я же говорил — жуткое место. Она подошла к нему, всё ещё улыбаясь, и взяла за руку. В тёмном углу, куда не доставал свет лампы, было действительно неуютно — казалось, что из темноты кто-то смотрит. Костя сжал её пальцы чуть крепче, чем обычно. — Я тебя защищу, — прошептала она с улыбкой, но в голосе её не было насмешки. Только тепло. Он фыркнул, но руку не отпустил. И был благодарен за это прикосновение — единственное, что не давало ему развернуться и убежать из этого жуткого места. --- Позже, когда они вернулись в «жилую» часть больницы, их ждали новости. Куликов и Усова, вернувшиеся с утреннего обхода кардиологического отделения, делились впечатлениями в ординаторской. — Это просто цирк, — возмущался Куликов, наливая себе чай. — Он опять требовал к себе Ирину Алексеевну. Говорил, что его «неправильно лечат», что ему нужны какие-то особые препараты, что он «не доверяет этим... врачишкам». Я ему объясняю: «Геннадий Ильич, у вас острый инфаркт миокарда, вам нужен покой и стандартная терапия». А он мне: «Я сам врач! Я лучше знаю!» Усова, раскладывавшая на подносе ампулы для следующего обхода, громко фыркнула. — А я ему и говорю, — подхватила она, не отрываясь от своего занятия, но повышая голос так, чтобы слышали все. — «Геннадий Ильич, вы бы лучше о душе подумали, а не о лекарствах. Тут люди умирают, а вы со своим сердцем носитесь, как с писаной торбой. И врач вы, может, и были когда-то, а сейчас — обычный пациент. Так что лежите смирно и не отвлекайте персонал. У нас и без вас забот полон рот». Куликов прыснул. — А он что? — А что он? — Усова пожала плечами. — Побагровел, как свёкла, открыл рот, закрыл. Дыхание перехватило от злости. Я ему сразу нитроглицерин под язык — на всякий случай. А то ещё помрёт, скажут — Усова довела. А мне его смерть на совесть не нужна. Она повернулась к Куликову и, глядя ему прямо в глаза, добавила громко, явно адресуя свои слова не только ему: — Вот смотрю я на некоторых мужиков и думаю: ну что за люди? Сами ничего не могут, только ныть. Ни жене помочь, ни за себя постоять. А туда же — «я мужчина», «я врач». Тьфу. Куликов давился смехом, прикрывая рот ладонью. Ира, слышавшая этот разговор, невольно улыбнулась. Фаина Игоревна была не просто медсестрой — она была стихийным бедствием для всех напыщенных индюков, попадавших в Склиф. --- Брагин шёл по коридору к кабинету Северского, когда услышал за дверью знакомые голоса. Он замер, прижавшись к стене. — ...Андрей, ты уж присмотри за моей стервой, — голос Кривицкого, хоть и ослабленный болезнью, звучал отчётливо и злобно. — Совсем от рук отбилась. А этот её щенок, Лазарев... вьётся вокруг неё, как пчела. — Не волнуйся, Гена, — ответил Северский. — Я же сказал: у меня есть план. Сегодня ночью мой человек подбросит наркотики в их «лабораторию», а завтра утром мы вызовем полицию. Павлова и Лазарев пойдут по статье. И тогда ты сможешь делать с ней что хочешь. Хоть обратно замуж забирай, хоть в психушку сдавай. Кривицкий хмыкнул. — Замуж? Ну уж нет. Она своё отгуляла. Пусть теперь помучается. А Лазарева твоего... ты уж постарайся, чтобы он надолго сел. Мне спокойнее будет. Брагин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он бесшумно отступил от двери и быстро пошёл прочь. Нужно было срочно предупредить Иру и Костю. --- День пролетел как один миг. Ира и Костя, разрываясь между обычной работой и подготовкой к эвакуации лаборатории, почти не виделись. Но каждый раз, встречаясь в коридоре, они обменивались быстрыми взглядами, в которых читалось: «Мы справимся. Вместе». Ближе к вечеру Ира зашла в детскую зону проведать Пашу. Мальчик уже сидел в кровати, опираясь на подушки, и играл с Ильёй в «морской бой» на листке бумаги. — А-три! — объявлял Илья. — Мимо! — Б-семь! — отвечал Паша. — Ранил! Ира стояла в дверях и смотрела на них. Живые, здоровые, смеющиеся. Ради этого стоило бороться. Ради этого стоило рисковать. К ней подошёл Костя, встал рядом. Их плечи соприкоснулись. — Ты как? — спросил он тихо. — Держусь. Смотрю на них — и понимаю, что всё не зря. Всё, что мы делаем, — не зря. — Не зря, — подтвердил он. — И сегодня мы победим. Вместе. Он взял её за руку, быстро сжал и отпустил. Она повернулась к нему, встретилась взглядом. — Знаешь, когда я был маленьким, я боялся темноты, — сказал он вдруг. — А теперь вот — старых моргов. — Я заметила, — она улыбнулась. — Но ты справляешься. Ты вообще со всем справляешься. Даже лучше, чем думаешь. — Это потому что ты рядом. С тобой я ничего не боюсь. Даже привидений. Он смотрел на неё, и в его глазах было столько тепла, что у неё перехватило дыхание. — Костя... — начала она. — Потом, — он покачал головой. — Всё потом. Сейчас — работа. Он быстро наклонился и поцеловал её в висок — легко, нежно. Она прикрыла глаза на секунду, позволяя себе эту слабость. Потом выпрямилась: — Идём. У нас много дел. --- Ночь опустилась на Склиф. В коридорах было тихо, только гудела вентиляция да где-то далеко пищали мониторы. Команда «заговорщиков» собралась в старом подвале, чтобы завершить последние приготовления к ловушке для Юрия Максимовича. — Муляж готов, — доложил Куликов, демонстрируя картонную коробку с надписью «Вакцина. Образцы. Не вскрывать!». — Внутри физраствор и пара старых пробирок. Выглядит убедительно. — Камера, — Хромов показал старый телефон, примотанный скотчем к стеллажу. — Заряда хватит на несколько часов. Запись включится по движению. — Отлично, — Ира оглядела собравшихся. — Теперь главное — эвакуация. Всё ценное переносим в старый морг. Работаем быстро, тихо, по одному. Куликов, Усова — вы отвлекаете внимание. Создайте шум в другом конце больницы. Скажите, что прорвало трубу, или что-то в этом роде. Мария Валерьевна, вы на стрёме у лестницы. Иван Николаевич, вы с Костей тащите центрифугу и холодильник. Я — образцы и документацию. Вопросы? Вопросов не было. Все понимали: от этой ночи зависит их будущее. Работа закипела. В полумраке подвала, подсвечивая себе фонариками, они переносили оборудование, пробирки, журналы, реактивы. Всё это перетаскивалось через пол-больницы в крыло «В», в старый морг. Костя и Хромов, пыхтя, тащили тяжёлую центрифугу. Ира несла коробку с самыми ценными образцами — антителами, выделенными с таким трудом. Куликов и Усова в это время устроили «аварию» в крыле «А» — перекрыли вентиль и пустили воду по полу, создав суету и отвлекая внимание охраны и персонала. К трём часам ночи всё было кончено. Старый подвал опустел, если не считать муляжа и спрятанной камеры. В новом убежище — старом морге — оборудование было расставлено, образцы убраны в холодильник, журналы спрятаны в сейф, который Хромов каким-то чудом раздобыл в больничных закромах. Ира и Костя остались вдвоём, чтобы закончить расстановку. В морге было тихо, только гудел старый холодильник да мерцала одинокая лампа. Ира вытирала пот со лба, оглядывая их новое «рабочее место». Столы для вскрытий служили лабораторными столами, старые полки — стеллажами для пробирок. Жутковато, но функционально. Костя подошёл, взял у неё тряпку. — Давай я. Она посмотрела на него. Уставший, взъерошенный, с тёмными кругами под глазами, но с тем самым огнём, который она так ценила. Он был здесь. Рядом. Несмотря ни на что. — Костя... спасибо тебе. За всё. Он отложил тряпку и шагнул к ней. Его глаза горели. — Ира... я больше не могу. Я так больше не могу. Он взял её лицо в ладони и поцеловал. Это был не робкий, не случайный поцелуй, как тогда, в смотровой. Это был поцелуй человека, который устал ждать, устал бояться, устал скрывать свои чувства. Его губы были тёплыми, настойчивыми, требовательными. Ира на мгновение замерла, а потом ответила — так же отчаянно, словно это был их первый и последний раз. Её руки легли на его плечи, притягивая ближе. Она забыла обо всём — о морге, об эпидемии, о Северском, о Гене. Был только он. Только этот момент. Они отстранились, тяжело дыша. Его лоб прижался к её лбу. — Прости, — прошептал он. — Я не мог... — Не извиняйся, — перебила она, касаясь его щеки. Её пальцы дрожали. — Я тоже больше не могу. Я устала притворяться, что ничего не чувствую. Я устала бояться. Он смотрел на неё, и в его глазах читалось облегчение, смешанное с недоверием. — Ты... правда? — Правда, — она улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему. — Ты мне нужен, Костя. Очень нужен. Он снова притянул её к себе, но на этот раз просто обнял — крепко, надёжно. Она уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как напряжение этих дней постепенно отпускает. — Пойдём отсюда, — сказал он наконец. — Здесь жутко. И холодно. Она тихо рассмеялась. — Трусишка. — Твой трусишка, — поправил он. — Мой, — согласилась она. --- Они вернулись в ординаторскую, когда остальные уже спали. За шторкой, в их маленьком убежище, они снова легли вместе на узкую кушетку. Ира сама прижалась к нему, положила голову на его грудь. Он обнял её, гладил по волосам. — Что теперь будет, Костя? — прошептала она. — Не знаю, — ответил он честно. — Но я знаю одно: я тебя никому не отдам. Ни Гене, ни Северскому, ни всему миру. Ты — моя. А я — твой. Если ты, конечно, захочешь. Она помолчала, слушая биение его сердца. — Хочу, — сказала она наконец. — Я очень этого хочу. Он повернулся к ней, заглянул в глаза. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь штору, её лицо казалось особенно красивым — уставшим, но счастливым. Он наклонился и поцеловал её снова — на этот раз медленно, нежно, утверждающе. Этот поцелуй был не страстным, а обещающим. Обещанием того, что будет дальше. Что они справятся. Что они будут вместе. Она ответила, и на этот раз в её поцелуе не было сомнений. Они отстранились, улыбаясь друг другу, как подростки. — Спокойной ночи, Костя. — Спокойной ночи, Ира. Он обнял её крепче, она уткнулась носом в его плечо. Через несколько минут оба провалились в глубокий, спокойный сон — первый за долгое, бесконечно долгое время. Сон, в котором не было ни эпидемии, ни страха, ни прошлого. Только они вдвоём. --- Раннее утро разбудило Иру резкой трелью телефона. Она вздрогнула, открыла глаза. Костя всё ещё спал, его рука лежала на её талии. Она осторожно высвободилась, взяла телефон. На экране высветилось: «Вера Андреевна, Минздрав». — Павлова слушает, — прошептала она, отходя к окну. — Ирина Алексеевна, — голос токсиколога звучал взволнованно. — Срочно! В городе новая вспышка. Три случая за ночь. Но симптомы... другие. — Что значит «другие»? — Поражение центральной нервной системы. Галлюцинации, судороги, кома. Летальность выше. Это мутация, Ирина Алексеевна. Токсин изменился. Ваша вакцина... антитела, которые вы выделили, могут быть неэффективны против нового штамма. Нужны срочные доработки. Вы меня слышите? Ира смотрела на спящего Костю, на их новую лабораторию в морге, на всё, что они пережили. И понимала: гонка только началась. И ставки стали ещё выше. — Слышу, — ответила она. — Спасибо, Вера Андреевна. Мы начнём работать немедленно. Она положила трубку и подошла к кушетке. Села рядом с Костей, коснулась его плеча. — Костя. Просыпайся. У нас новая проблема. Он открыл глаза, увидел её лицо — и сразу всё понял. — Что случилось? — Мутация. Токсин изменился. Наша вакцина может не сработать. Нужно начинать всё сначала. Он сел, взял её за руку. — Значит, начнём сначала. Вместе. Она кивнула, сжимая его пальцы. Впереди был новый день. Новые испытания. Но теперь они были не одни. И это давало силы.