Картина карантина от Квентина Тарантино

Серое утро семнадцатого дня карантина не предвещало беды. В Склифе всё шло своим чередом: врачи обходили палаты, медсёстры разносили лекарства, пациенты, те, что могли, завтракали жидкой кашей и переговаривались вполголоса. В ординаторской Мария Валерьевна, уже полностью оправившаяся, пекла оладьи из остатков муки, а Илья, вооружившись ложкой, сидел за столом и ждал, когда бабушка положит ему добавки. Ира и Костя только что вышли из их убежища за шторкой. Она поправляла волосы, он застёгивал пуговицы на рубашке, и оба обменивались тёплыми, немного сонными взглядами, в которых читалось обещание вечера. Сегодня ночью они снова были вместе — нежно, медленно, словно пытаясь надышаться друг другом перед грядущей разлукой, о которой никто из них не говорил вслух. — Тётя Ира! — Илья заметил её и радостно замахал ложкой. — Садитесь! Бабушка оладьи печёт! С вареньем! Ира улыбнулась, подошла, потрепала мальчика по волосам. — Спасибо, Илюш. С удовольствием. Она села рядом, и Мария Валерьевна тут же поставила перед ней тарелку с румяными, пышными оладьями. — Ешь, девочка, — сказала она с материнской заботой. — А то совсем исхудала. Костик, и ты садись. Тебе тоже не помешает. Костя послушно сел, и на несколько минут в ординаторской воцарилась идиллия. Тёплая, почти семейная, с запахом жареного теста и варенья, с детским смехом Ильи и тихим ворчанием Усовой, которая зашла за чаем и осталась, не в силах устоять перед оладьями. — Фаина Игоревна, — Куликов, появившийся следом, потянулся к тарелке, — вы же на диете! — Я на диете? — Усова возмущённо вскинула брови. — Куликов, ты на себя посмотри! У тебя щёки скоро в дверной проём не пролезут! — Это не щёки, это профессиональная деформация! — отбивался Куликов, уворачиваясь от её полотенца. — У всех хирургов такие — от напряжения! В ординаторской засмеялись. Даже Хромов, сидевший в углу с газетой, хмыкнул. Ира, глядя на них, чувствовала, как внутри разливается тепло. Вот оно — то, ради чего стоит бороться. Семья. Не по крови, но по духу. Идиллия разбилась в одно мгновение. Дверь ординаторской распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стоял санитар — бледный, с расширенными от ужаса глазами. — Ирина Алексеевна! Там... там такое! Приехал какой-то... из Минздрава! Говорит, что Склиф закрывают! Всех — вон! Ира вскочила. Оладьи забылись мгновенно. Костя поднялся следом, его лицо окаменело. — Кто приехал? — спросила Ира, хотя уже знала ответ. — Высокий такой, седой, властный... Фамилию не назвал. Сказал, что ему нужна Павлова. И что он ждать не намерен. Ира и Костя переглянулись. Алеников. — Где он? — В приёмном. С ним ещё люди, но он главный. Кричит, что всех уволит, что больница — рассадник заразы и бездарности... Ира не дослушала. Она вылетела в коридор, и Костя — за ней. --- В приёмном отделении царил хаос. Пациенты на каталках, медсёстры, санитары — все замерли, глядя на высокого, холёного мужчину в дорогом пальто, который стоял посреди зала, как хозяин, и чеканил слова, словно забивал гвозди. — ...немедленно! Все пациенты будут распределены по другим стационарам! Персонал — уволен! Склиф закрывается на реконструкцию! А после — здесь будет новый штат, из лучших специалистов, а не из... этого сброда! Ира узнала его сразу. Анатолий Борисович Алеников. Тот самый, что когда-то держал её за руку и шептал о любви, а потом вышвырнул, как использованную вещь, на глазах у всего коллектива. Время пощадило его: та же холёная внешность, та же надменная улыбка, те же холодные, оценивающие глаза. Только седины прибавилось, и морщины у глаз стали глубже. Но взгляд — тот же. Взгляд хищника, привыкшего брать своё. — Алеников, — произнесла Ира, выходя вперёд. Её голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Что вам здесь нужно? Он обернулся, и на его лице расцвела улыбка — ядовитая, торжествующая. — А, Павлова. Вот и ты. Я уж думал, ты сбежала, как крыса с тонущего корабля. — Я не бегаю от крыс, — отрезала она. — Я их давлю. Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло раздражение. — Остроумно. Но не спасёт. Я здесь, чтобы закрыть этот рассадник. Все пациенты будут эвакуированы. Персонал — уволен. А ты, Павлова, лично поедешь со мной. У меня к тебе... отдельный разговор. — Я никуда с вами не поеду, — Ира шагнула вперёд. — И Склиф вы не закроете. У вас нет на это полномочий. — Полномочий? — Алеников рассмеялся. — У меня есть всё. Я — глава департамента. И я решил, что эта больница не соответствует стандартам. А значит — подлежит закрытию. Всё просто. — Стандартам чего? — Ира повысила голос. — Вашей мести? Вы не можете простить мне, что я выжила без вас? Что стала кем-то? Что я счастлива? Лицо Аленикова дёрнулось. Улыбка исчезла, уступив место холодной ярости. — Ты — никто, Павлова. Ты была никем и останешься никем. А твой Склиф — помойка. И я закрою её. Сегодня же. — Не закроете, — Ира стояла, не отступая. — Здесь люди, которые нуждаются в помощи. Здесь врачи, которые спасают жизни. А вы... вы просто обиженный мальчишка, который не получил игрушку и теперь ломает чужие. Что-то в глазах Аленикова сломалось. Он перестал улыбаться, перестал играть. Его лицо исказилось гримасой чистой, незамутнённой ненависти. — Ах ты... — прошипел он и шагнул к ней. Костя, стоявший за спиной Иры, двинулся вперёд, но Алеников был быстрее. Он схватил Иру за горло и прижал к стене. Его пальцы сжались, перекрывая дыхание. — Ты всегда была слишком дерзкой, — процедил он, глядя ей в глаза. — Всегда лезла, куда не просят. Всегда думала, что ты лучше всех. Но ты — грязь. Ты — ничто. И я раздавлю тебя, как букашку. Ира хрипела, пытаясь вдохнуть. Её руки вцепились в его запястье, но он был сильнее. Перед глазами поплыли круги. — Отпусти её! — Костя бросился вперёд, отталкивая Аленикова. Тот пошатнулся, но устоял. Ира, освободившись, сползла по стене, хватая ртом воздух. А Костя уже стоял между ней и Алениковым, закрывая её собой. — Ты пожалеешь, щенок, — прорычал Алеников, и в его руке блеснул металл. Пистолет. Чёрный, воронёный, с глушителем. Откуда он его достал? Из кобуры под пальто? Никто не заметил. Всё произошло слишком быстро. — Нет! — крикнула Ира, но было поздно. Глухой хлопок — не громкий, почти комариный писк. Костя дёрнулся, схватился за живот и начал оседать. На его халате, чуть ниже рёбер, расплывалось алое пятно. — Костя! — Ира бросилась к нему, подхватывая. Алеников, не говоря больше ни слова, развернулся и быстрым шагом пошёл к выходу. Его никто не остановил — все были парализованы ужасом. Он скрылся за дверью, и только тогда приёмное ожило. — Врача! Хирурга! — кричала Ира, прижимая руки к ране. Кровь текла сквозь её пальцы, горячая, липкая. — Быстро! Он умирает! Куликов первым пришёл в себя. Он бросился к каталке, помог уложить Костю. Усова уже бежала с перевязочным пакетом. Хромов, появившийся из коридора, оценил ситуацию в одно мгновение. — В операционную! Немедленно! — скомандовал он. — Ира, ты с нами? — Да, — она вытерла окровавленные руки о халат. — Я буду оперировать. — Нет, — Хромов покачал головой. — Ты не можешь. Ты слишком... — Я сказала — буду! — её голос был стальным. — Это мой мужчина. И я его не брошу. Никто не посмел возразить. --- В операционной горел яркий свет. Костя лежал на столе, бледный, как полотно, подключённый к мониторам. Давление падало, пульс был нитевидным. Ира, уже в стерильном халате и перчатках, стояла у стола. Рядом — Хромов, Куликов и Усова. Брагин, который должен был быть в Москве, появился словно из ниоткуда — он примчался, как только узнал о случившемся, и теперь тоже готовился к операции. — Ранение в правое подреберье, — докладывал Куликов, вскрывая упаковки с инструментами. — Пуля прошла навылет. Входное отверстие небольшое, выходное — рваное. Задета печень. Кровотечение массивное. — Готовьте к лапаротомии, — скомандовал Хромов. — Нужно остановить кровь и оценить повреждения. Ира взяла скальпель. Руки дрожали, но она заставила их успокоиться. «Он жив. Он дышит. Я его спасу». Она сделала разрез — ровный, точный. Брюшная полость открылась, и её тут же залило кровью. — Отсос! — скомандовала она. — Быстрее! Усова подала отсос, и кровь начала уходить, открывая картину разрушений. Пуля прошла через правую долю печени, разорвав крупную ветвь печёночной вены. Кровотечение было профузным — кровь хлестала, как из крана. — Зажим! — Хромов уже работал рядом. — Нужно пережать вену! Они действовали в четыре руки. Ира накладывала зажимы, Хромов тампонировал рану. Брагин, вставший с другой стороны, ассистировал, подавая инструменты и следя за монитором. — Давление падает! — крикнул Куликов. — Шестьдесят на сорок! Пульс сто сорок! — Адреналин! — скомандовала Ира, не отрываясь от раны. — И плазму! Готовьте переливание! Усова уже вводила препараты, подсоединяла капельницы. Кровь для переливания, к счастью, была — запасы, сделанные до карантина, ещё не иссякли. — Кровотечение остановлено, — выдохнул Хромов. — Но печень... повреждена сильно. Нужна резекция. Или трансплантация. — Трансплантация невозможна, — отрезала Ира. — Карантин. Донорского органа нет. — Тогда что? — спросил Брагин. — Если оставить как есть, он не выживет. Печёночная недостаточность разовьётся за часы. В операционной повисла тишина, нарушаемая только писком мониторов и шипением аппарата ИВЛ. Ира смотрела на разрушенную печень Кости, и в её голове лихорадочно крутились варианты. Трансплантация невозможна. Резекция — рискованно, но возможно. Однако даже после резекции функция печени будет недостаточной. — Протез, — вдруг сказал Хромов. — У нас есть 3D-принтер в лаборатории. Мы можем напечатать фрагмент печени из биосовместимого материала. Временный, пока не найдём донора или пока его собственная печень не регенерирует. — Это авантюра, — покачал головой Брагин. — Такие операции делали единицы. И то — в идеальных условиях, с подготовленными протезами. А у нас — подвал, старый принтер и никаких гарантий. — У нас нет выбора, — отрезала Ира. — Или мы пробуем, или он умрёт. Я голосую за протез. Хромов? — За. — Брагин? Олег Михалыч помолчал, потом кивнул. — За. Куликов? — Я — за! — выпалил Куликов. — Чего тут думать? Лазарева спасать надо! — Тогда начинаем, — Ира выпрямилась. — Куликов, беги в лабораторию, принеси принтер и материалы. Усова — готовьте антибиотики, антикоагулянты, всё для послеоперационного ведения. Хромов — вы со мной, будем готовить ложе для протеза. Брагин — ассистируете. Время пошло. Куликов вылетел из операционной. Ира склонилась над раной. «Держись, Костя. Я тебя вытащу. Чего бы мне это ни стоило». --- Куликов вернулся через пятнадцать минут, запыхавшийся, но с принтером и катушкой биосовместимого полимера. Принтер был старый, учебный, но работающий. Ира, не отходя от операционного стола, дала указания: какой именно фрагмент печени нужен, какого размера, с какими сосудистыми каналами. Хромов, обладавший инженерным складом ума, занялся моделированием на ноутбуке. Время тянулось бесконечно. Костя лежал под наркозом, его жизнь поддерживали аппараты. Ира и Хромов закончили подготовку ложа — удалили нежизнеспособные ткани, перевязали мелкие сосуды, подготовили культю печёночной вены для соединения с протезом. — Модель готова! — объявил Хромов. — Запускаю печать. Принтер зажужжал, послойно наращивая фрагмент искусственной печени. Это заняло ещё полчаса. Все, кто был в операционной, затаив дыхание, следили за процессом. Наконец протез был готов — полупрозрачный, пористый, напоминающий настоящую ткань. Ира бережно взяла его, обработала антисептиком. — Начинаем имплантацию. Хромов, готовьте шовный материал. Брагин — следите за гемодинамикой. Она аккуратно установила протез в подготовленное ложе, соединила сосуды — сначала вену, потом артерию, потом желчные протоки. Каждый шов был ювелирным, каждое движение — выверенным. В операционной стояла абсолютная тишина, только писк мониторов и редкие команды. — Пустить кровоток, — скомандовала Ира. Хромов снял зажим с печёночной артерии. Кровь устремилась в протез. Он порозовел, наполняясь. Монитор показал — давление стабилизировалось, сатурация росла. — Получилось, — выдохнул Брагин. — Получилось! Ира не ответила. Она заканчивала накладывать швы, закрывая брюшную полость. Только когда последний стежок был сделан, а повязка наложена, она позволила себе выпрямиться и снять перчатки. Руки дрожали. Ноги подкашивались. Она оперлась о край стола и закрыла глаза. — Ирина Алексеевна, — Усова тронула её за плечо. — Вам нужно отдохнуть. Мы его переведём в реанимацию. Всё будет хорошо. — Я не уйду, — прошептала Ира. — Пока он не откроет глаза. --- Костю перевели в отдельную палату интенсивной терапии. Ира сидела рядом, держа его за руку, и смотрела на мониторы. Операция прошла успешно, но состояние оставалось критическим. Две остановки сердца во время вмешательства, клиническая смерть на три минуты... Мозг мог пострадать. А теперь — ещё и вирус. Анализы, взятые сразу после операции, показали наличие мутировавшего штамма в крови. Он заразился. Где? Когда? Может, ещё до операции, может, во время. Теперь это не имело значения. Вирус уже размножался в его ослабленном организме. Ира сидела, не шевелясь, и думала. Вакцина. Единственный шанс. Но вакцина ещё не готова. Моноклональные антитела, полученные Брагиным в Москве, могли помочь, но требовали испытаний. На ком испытывать? На добровольцах? Их нет. На животных? Нет времени. Оставался только один путь. Она сама. Ира сжала руку Кости. «Я спасу тебя. Чего бы мне это ни стоило». --- Дверь палаты тихо открылась. Вошёл Кривицкий. Геннадий Ильич выглядел потерянным, даже жалким. Он мялся у порога, не решаясь подойти. — Ира... — начал он. — Уйди, Гена, — не оборачиваясь, сказала она. — Не сейчас. — Я... я знаю, что виноват перед тобой, — он не ушёл. — Я много думал. Когда увидел, как ты боролась за него... как ты смотрела на него... Я понял. Ты любишь его. По-настоящему. Не так, как меня. Никогда меня так не любила. Ира молчала. — Я хочу, чтобы ты знала, — продолжал он. — Я подпишу развод. Без условий. И... я желаю тебе счастья. Правда. Ты заслужила. А я... я был дураком. Прости меня, если сможешь. Она повернулась и посмотрела на него. В его глазах, впервые за многие годы, она увидела не манипуляцию, не эгоизм — искренность. Запоздалую, но искренность. — Спасибо, Гена, — сказала она тихо. — Я... я ценю это. Правда. Он кивнул и вышел, оставив её одну с Костей. --- Ночью, когда больница затихла, Ира собрала в ординаторской тех, кому доверяла: Брагина, Хромова, Куликова, Усову, Марию Валерьевну. — У меня есть план, — сказала она, глядя на них. — Но он безумный. — Мы уже привыкли, — хмыкнул Куликов. — Выкладывайте, Ирина Алексеевна. — Костя заражён. Мутировавшим штаммом. Вакцина, которую мы разрабатываем, может его спасти. Но она не готова. Нужны испытания. Нужен доброволец. Я буду этим добровольцем. В комнате повисла тишина. — Ира, — первой заговорила Мария Валерьевна. — Ты понимаешь, что это самоубийство? — Понимаю. Но другого пути нет. Или я испытаю вакцину на себе, или он умрёт. А вместе с ним — и все остальные, кто заразится новым штаммом. Я не могу ждать. Я не буду. — Мы можем найти другого добровольца, — предложил Брагин. — Кого-то из пациентов... — Нет, — отрезала Ира. — Я не имею права рисковать чужими жизнями. Только своей. И я прошу вас помочь мне. Мне нужен доступ к вирусу. Нужна вакцина. И нужно, чтобы вы были рядом, если что-то пойдёт не так. Хромов, молчавший всё это время, поднял глаза. — Ты уверена? — Абсолютно. Он кивнул. — Тогда я с тобой. До конца. — Я тоже, — сказал Брагин. — И я! — воскликнул Куликов. — Куда вы — туда и я! Усова молча кивнула. Мария Валерьевна, смахнув слезу, обняла Иру. — Девочка моя... храни тебя Бог. — Спасибо, — прошептала Ира. — Спасибо всем. --- Этой же ночью в старой лаборатории, в старом морге, Ира Павлова ввела себе дозу мутировавшего токсина. А через час, когда первые симптомы — жар, судороги, боль — начали разрывать её тело, она ввела вакцину. Сыворотку, созданную из её собственной крови, из антител, выделенных Брагиным в Москве, из надежды и отчаяния. Она лежала на каталке, подключённая к мониторам, и её тело сражалось. Вирус атаковал нервные клетки, вызывая галлюцинации и судороги. Вакцина, ещё не проверенная, могла убить её быстрее токсина. Но она верила. Верила в науку. Верила в себя. Верила в любовь. Трое суток она балансировала на грани. Хромов, Брагин и Куликов дежурили посменно, не отходя от неё. Мария Валерьевна молилась. Илья, которому сказали, что «тётя Ира заболела, но лечится», каждый день рисовал для неё рисунки и передавал через бабушку. На четвёртые сутки кризис миновал. Температура упала. Судороги прекратились. Анализы показали — вирус побеждён. В её крови циркулировали антитела. Мощные, нейтрализующие, готовые к использованию. Ира, ещё слабая, но с горящими глазами, приказала готовить сыворотку для Кости и для всех заражённых пациентов. --- Ещё через два дня Костя открыл глаза. Ира сидела рядом, держа его за руку. Увидев, что он приходит в себя, она не заплакала, не бросилась обнимать. Она посмотрела на него своим фирменным, стервозно-любящим взглядом и сказала: — Я выхожу за тебя замуж, Лазарев. Это не обсуждается. Если ты ещё раз посмеешь умереть, я сначала откачаю тебя, а потом убью. Понял? Он слабо улыбнулся, сжимая её пальцы. — Понял. Не умирать. Жениться. Всё, что скажешь. — Вот и молодец, — она наклонилась и поцеловала его в лоб. — А теперь лежи и выздоравливай. У нас ещё куча дел. Он закрыл глаза, но на его губах всё ещё играла улыбка. Он знал, что теперь всё будет хорошо. Потому что у него была она. Его валькирия. Его любовь.