Назови мне своё имя

Его дыхание теплилось на щеке Курта. Чёрный дым покрывал небо, отчего серый, осенний полдень напоминал зимнюю ночь. Автомобиль остановился среди широкого пространства, представленного от горизонта до горизонта засеянными полями. Впереди шёл поезд. Казалось, его ход был непрерывен. Эти процессии случались всё чаще, и каждый, кто служил на востоке, знал то особое состояние воздуха в минуты, когда состав следовал по железным путям. Доктор Герштейн боялся наступающей тогда тишины. Долго он полагал, что ничто не сможет напугать его больше. Пока он не оказался в кабине конкретно этого мерседеса. Пока конкретно этот человек — Он — не положил голову Курту на плечо. Герштейн боялся Его. Низкого человека с синими глазами, повадками южного немца (распущенными) и своеобразными взглядами на Бога и генетику (обычными для эсэсовца). Герштейн долго не признавался себе в этом страхе, постыдно держа его в своей груди, как и все свои сомнения. Он давно не посещал исповедь, не был уверен, что страх является грехом в хотя бы одном из богословских текстов — но этот страх, липкий, чёрный, как гуталин, он, божий раб Герштейн, находил самым постыдным подлогом. Он врал себе, что это странное ощущение, сидящее в его груди, представляет собой страх перед толпой, перед кителем. Он подтверждал это тем, что встречался с Ним всегда в окружении большого количества людей и пёстрых шевронов. Он избегал оставаться с Ним наедине. Он всегда искал возможность оказаться с Куртом в одном помещении, в одной комнате, одном микрокосме. Он всегда стоял рядом с Куртом на всех собраниях, на всех мероприятиях. Всегда. Даже тогда, когда в их сторону косились, даже когда сам Курт смущённо отпихивался от этого странного внимания. Курт также полагал, что это ощущение вызвано ещё и тем, что Он был рядом с ним в самые тяжёлые моменты службы. В те часы, когда приказы Гиммлера претворялись в жизнь, когда лица Слуг его искажались до обезьяньего гримасничанья. Курт имел разговор с комендантом К., который расстрелял при нём, Курте, двух евреев из зондеркоманды. В этом разговоре Курт спросил — есть ли пределы изменению границ возможного? Это была опасная мысль. Комендант К. указал в сторону расстрелянных: — Знаете ли Вы, доктор Герштейн, чем мы отличаемся от евреев? Тем, что они быстро и легко ломаются, что их предел находится на поверхности. — Он звучно хлюпнул носом. — Мы же, немцы, всегда преданы борьбе! Даже тогда, когда приходится пересекать все разумные и неразумные пределы… Это был удивительно полный ответ для человека, чей глаз бил нервный тик, а чьи основные заботы состояли из калькуляции количества обработанных в его лагере единиц. Курт крамольно подумал, что евреи ему ближе. И даже попробовал представить себя евреем — этой голодной, грязной оболочкой человека, которыми были все евреи, которых он встречал за последние несколько лет. Он представил это без страха, с ощущением удивительного спокойствия. Таким образом, сложно было сказать, что Курта легко было напугать и что он много чего боялся. Он не был трусом. Многое, чаще всего, он брал близко к сердцу, но это происходило из христианской интенции… Его же он боялся. И он не мог найти этому ни одной адекватной причины. Салон мерседеса пах дымом, алкоголем, шерстью и потом. Курт держал руки на коленях, не зная, куда их деть после выкуренной сигареты. Он вздрогнул, когда Он положил голову ему на плечо. Его дыхание теплилось на щеке Курта. Курт внезапно понял, что не знает Его имени. Как и не знает причины, по которой Он всегда смотрел на него, всегда лез в его пространство с навязчивым дружелюбием. — Знаете почему Вы мне нравитесь, Герштейн? — произнёс Он сонным шёпотом. Курт мог видеть, как слипаются его серые губы. Как приоткрываются глаза и оттого морщины на этом уже помятом лице перестраиваются в новые, незнакомые узоры. Он сложил руки на груди, Его плащ лежал у него на плечах в уже несколько смятом состоянии. — Не уверен? — ответил Курт, неловко улыбаясь. Ему резко захотелось рассмеяться в голос. Он мог бы ответить «да», и тогда бы, возможно, Он не стал бы продолжать этот разговор. Но Курт плохо умел врать. И не видел сейчас в этом смысла. — Вы очень примитивны. — Улыбнулся Он. — В хорошем смысле. Вас очень легко понять. Когда я чего-то не понимаю, я просто смотрю Вам в лицо. — Это многое объясняет. — Курт увёл взгляд в окно, когда ощутил на своём колене цепкую хватку чьих-то пальцев. Он чуть не подскочил с места, дёргая за кобуру, но его прервали. — Не бойтесь, Герштейн. Я Вас не обижу. — Он улыбнулся. В свинцовых его глазах мелькнуло что-то насмешливое, и это заставило Курта нахмуриться. Он чувствовал, что над ним глумятся. Он посмотрел на водителя. — Мы не одни. — Вас это смущает, унтерштурмфюрер? Он рассмеялся. Смех был слишком громким. Поезд всё ещё ехал, стук его колёс никак не мог изменить напряжения, поселившегося в Курте от этого звука. — Ну что Вы? Разве мы делаем что-то плохое? — ласково продолжил Он. Он провёл рукой вверх. Он носил звание оберфюрера. Эта мысль неприятно ела мозг. — Мы? Да. — Промямлил Курт, сжимая чужое запястье. — Но я про то, что делаете Вы. — Я? А что я делаю? — Не могу понять. — Курт прикусил губу, и был убеждён, что это что-то изменило в выражении лица напротив. Он видел, как освещение изменило оттенок происходящего до чего-то холодного, отбрасывающего светло-синие рефлексы на предметы. Курт никогда не думал о том, как падает свет на людей. — Я женат. — А я нет. И что? — Вы говорили, что у Вас есть любовница. — Смутно вспомнил Курт. Он ненадолго отпрянул. Курт почувствовал, как расслабились Его пальцы. Затем сжал крепче. — И не одна. — Он сделал удивлённое выражение лица. — Не понимаю, почему Вас это так волнует. Курт скривился, фыркая. Курт не мог точно сказать, что происходит, и не горел желанием давать этому определение. С тех пор, как его держал за бедро мужчина, прошло много лет. Ему тогда было лет двадцать, это было ещё в двадцатые — тогда всё казалось проще — и это был белокурый, слишком мягкий юноша, с которым он пил и жил около нескольких месяцев. То, что происходило в этой машине, с трудом можно было отнести к тому, что большинство предпочитало бы классифицировать как подростковое исследование собственной мужественности. То, что происходило здесь, грозило судом и исключением из СС. И хотя всего полгода назад Курт с удовольствием принял бы это исключение, у него были планы на свою должность. Он не мог позволить занять его место тому, кто откажется от цели саботировать сложносложенное производство по очищению Восточной Европы. — Я повторю. — Сурово сказал Курт. Кажется, это снова рассмешило Его. — Вас не смущает, что мы не одни? — Надоедаете. — Резюмировал Он. Он потянулся к стеклянной перегородке между ними и третьим лицом, звучно по ней стучал. — Гуляй! Сорок минут. Водитель принял предложение с поспешностью и видимым удовольствием, действительно выходя прочь. — Ну вот. Бедняга везёт нас уже час. — А время? Нас же ждут. — Удивился Курт. Это могло подорвать операцию и расстроить их коллег. — Всем плевать. Нам не понадобится много времени. — Он посмеялся. Дёрнул за шторы. Курта схватили за воротник. Он издал сдавленный звук. Он и Курт находились друг к другу нос к носу. Курт видел седые виски, изменение цвета в радужке, ворсинки бровей и то, каким образом пробивалась щетина. Ему было страшно. Ему было весело. — Я не помню Вашего имени. — Да? — слегка обиженно заметил Он. — Вы странный человек, Герштейн. Я ошиваюсь вокруг Вас последние два года. — Но я не помню. — Курт, Вы идиот. — Курту показалось, что Он почти взрыкнул. — Я справлял с Вами Рождество, я содействовал Вашему назначению, я знаю Ваших детей и Вашу жену… И Вы хотите сказать, что не помните моего имени? — Н-ну. Я. — Курт не знал, что ответить. Действительно, как странно, что он не помнил имени этого человека. Его отпустили. Курт ударился затылком о кресло. Он тяжело дышал, смотря, как Он ищет по карманам портсигар. Как Он курит, как его лицо хмурится и сереет, обретая совсем зелёные оттенки. — Вы эгоист, Курт. Я делаю всё для Вас. — Я не понимаю зачем. — Почему нет? Вокруг нас одни пьяницы и дегенераты. — Вы сильно от них отличаетесь? — усмехнулся Курт. Теперь смеялся он. Это не мешало тому, что внутри его всё похолодело и замерло от брошенного в его сторону сурового глаза. У Него потемнели глаза. — Вы меня оскорбляете, Курт. — И, правда, то, что сказал Курт, могло стать причиной для рукоприкладства, но вместо этого Он ударил сигаретой о пепельницу и уткнулся носом куда-то Курту в воротник. — Я человек, над которым больше не довлеют социальные институты. Вы мне нравитесь. Я не сдерживаю себя в этом. Курт упёрся руками в чужие плечи. Он оказался необычайно крепким для своего маленького телосложения. Либо Курт плохо старался. — Я бы предпочёл, чтобы Вас что-то сдерживало. — И что Вы мне предложите? — воздух просвистел сквозь Его плотно сжатые зубы. — Бога, фюрера? Я человек науки, и я убеждён, что нет ни одной органической причины для моего воздержания. — Он печально вздохнул. — Меня зовут Йозеф. — Да? — это имя показалось Курту необычайно смешным, и он рассмеялся. Последующие действия Курт не смог бы описать подробно, как это всегда бывало с подобными событиями. Йозеф целовал слишком сильно, удерживая Герштейна за шею, впиваясь ногтями в кожу. Йозеф вгрызался. Курта никогда так не целовали — он не хотел думать об этом слишком долго. Йозеф оторвался только для того, чтобы, вобрав воздух в грудь, опустить голову ниже. Этого не должно было быть достаточно. Этого было достаточно. Йозеф крепко держал его за ногу, дёргая пряжку ремня, и раздражённо шипя от необходимости стащить с Курта штаны. Это сделалось плохо, но это не было насущной проблемой. Курт крепко держал Йозефа за волосы — сухие, жёсткие. Русые, иногда золотящиеся в свету, иногда темнеющие. Йозеф делал это хорошо. Курт нашёл это смешным. Он нашёл смешным скривившееся выражение лица Йозефа, он нашёл смешным удар тыльной стороной ладони по животу. Он нашёл всё это достаточно забавным. Это не отменяло страха. Ему правда было страшно. Ему было страшно, когда Йозеф смотрел на него из-под полуприкрытых, мясистых век, когда он выгибал брови, беря слишком много и мучаясь от этого, но преодолевая этот предел — естественный предел — своего тела. Йозеф преодолевал предел. Курт не стремился к борьбе, он плыл по течению. Он давно не бывал дома. И никогда бы не посмел брать жену в рот из христианского уважения к ней. Об этом никогда не шло речи. С Йозефом не нужно было разговаривать — он всё делал сам. На это правда ушло минут шесть. Может быть, десять. — Вы сосёте по-немецки. — Иронически заключил Курт, отсылая к разговору и выводу, никому, кроме него, не известному. Йозеф утёр губы, запивая шнапсом из фляги. — Ты. Ты. Мы на «ты», Курт.