«Безжалостные благие намерения»

27 февраля 2022 года — Уходите, шериф? — секретарша заглянула в дверной проём его кабинета. — Вы говорили, что, возможно, у вас сегодня утром какие-то личные дела, но так и не… Я, эм, хотела уточнить, стоит ли нам перенести собрание на 10:30. — Возможно, — ответил он, не поднимая глаз. — П-поняла. Она побоялась уточнять. Оставшись один, он снова оказался наедине со своими спутанными мыслями. Он взглянул на часы на стене: 9:37. Прикусил щёку. Недовольно цокнув, он достал телефон из ящика стола и открыл сообщения, которые уже перечитывал слишком много раз: >17 февраля 2021 года [Привет.] [Скоро буду в этих краях. Давай увидимся.] [Клянусь, я просто хочу поговорить. Ты, очевидно, не любитель переписок. Разница поколений, наверное.] Острячка. >18 февраля 2021 года [27.02. Смотровая площадка Фолл-Ридж, 10:00.] >26 февраля 2022 года [Сочту твоё молчание за «возможно». Ты знаешь, где меня найти.] >Сегодня, 8:47 [Без оружия, шериф.] Она была умна. Берегла себя. Он и не думал брать с собой оружие на встречу с ней — хотя, если честно, оно всегда было при нём, на бедре. Чего она вообще ожидала? Что он нападёт на неё посреди толпы туристов, которые без конца делают селфи на смотровой площадке? Он понимал, почему она выбрала именно это место. Публичное. Безопасное. Она ему не доверяла. И это было справедливо. Их союз той ночью был, в лучшем случае, шатким. Он помнил её слова после того, как она согласилась помочь найти Сайласа: «Это не значит, что я прощаю тебя за то, что ты со мной сделал». Один раз пощадить её жизнь не значило исправить всё. И, если быть честным, он признавал: если бы в тот момент, когда они снова встретились, он не оказался в меньшинстве, он мог бы… ему не нравилось об этом думать, но первой его реакцией вряд ли было бы умолять её о помощи, как он сделал тогда. Однако против двух с оружием — один он — ему пришлось быстро соображать. Он никогда не узнает, что бы сделал, окажись у него шанс: запер бы он её снова той ночью или нет. Но этого не произошло. Вместо этого они нашли Сайласа и убили его вместе. После этого, после того как проклятие было снято, у него больше не осталось причин причинять ей вред. И это его устраивало — ему давно уже надоело делать больно людям ради семьи. Он знал это о себе. Она — нет. Её осторожность была понятна. Он прочистил горло, словно вынырнув из редко посещаемых мыслей. Посмотрел на часы. 9:42. До смотровой площадки — пятнадцать минут пути. Ему нужно было принять решение.

***

Она проверила телефон. 9:58. Ответа всё ещё не было. Она уже привыкла. Она сидела за одним из каменных столов для пикников на смотровой площадке Фолл-Ридж. Туристы приходили и уходили: парковались, фотографировали, снова уезжали. Она провела там уже около часа. Дорога сюда показалась странной — кое-какие знакомые участки всплывали в памяти, но, оказавшись достаточно далеко от карьера, она почувствовала себя в безопасности. Она снова взглянула на экран. 9:59. В животе неприятно сжалось. Она нервно подёргивала ногой. В теле было слишком много энергии — адреналин не находил выхода. Может, она и правда поступила глупо. Отменила все планы только ради того, чтобы приехать сюда и устроить встречу с человеком, которого должна была бы навсегда вычеркнуть из жизни. Она машинально теребила электрошокер в кармане. Взяла его — на всякий случай, если он действительно настолько безумен, чтобы попытаться что-то сделать. Логически она понимала: всё должно быть нормально. Он исчез из их жизни, никогда не пытался связаться или найти её. Более того — он её избегал. Наверное, он тоже просто пытался жить дальше. Зачем ему что-то предпринимать сейчас? И в этот момент она краем глаза увидела его. Она даже не разглядела лица — лишь тёмный силуэт. Но узнала его форму мгновенно, без всякой мысли. По спине пробежал холодок. Почти сразу же она заметила, как он повернулся в её сторону. Внутри всё сжалось, будто желудок заполнили живые крысы. Он начал идти к ней. По телу ударила вспышка, будто молния. Она вздрогнула и резко поднялась. Глаза были прикованы к нему. Он был в форме — точно такой, какой она его помнила. Словно он вышел прямо из её воспоминаний. Она смотрела, как он приближается. Теперь между ними было футов пятьдесят. Тело кричало ей бежать — оно помнило всё произошедшее почти лучше, чем разум. Она взглянула на его пояс: кобура была расстёгнута и пуста. По ней пробежала короткая волна облегчения. Он прочитал её сообщения, он соблюдает правила. Тридцать футов. Тело уже почти требовало сорваться с места. Но разум говорил другое. Подожди. Подожди. Она повторяла это себе, как приказ.

***

Его взгляд остановился на ней прежде, чем он успел об этом подумать. Плечи и челюсть непроизвольно напряглись. Она была такой же, какой он её помнил. Словно время не прошло вовсе — хотя для него это тянулось вечностью. Он двинулся к ней. Она поднялась, скованная. Даже отсюда он чувствовал её напряжение. Спина выпрямлена до предела, в каждом жесте — тревога. Всё как раньше. Он шёл, внимательно оглядывая её. Инстинкт велел потребовать, чтобы она показала, нет ли при ней оружия. Зря он оставил пистолет в машине. Она уже однажды обвела его вокруг пальца. С другой стороны, если бы эта девчонка хотела его убить, она сделала бы это ещё в августе, когда он сам вложил ей в руки дробовик и дал шанс нажать на курок. При всей своей упрямости и безрассудстве, она явно не искала неприятностей — ни с выбранным местом встречи, ни с этими людьми вокруг. Теперь он подошёл достаточно близко, чтобы разглядеть её лицо. Он почти забыл, что её глаз и черты зажили. И вдруг вспышкой — воспоминание: она, разрываясь в волчье обличье, бросается на него. Это было безумием. Чёртовым безумием. Ему следовало заблокировать её номер. Вместо того чтобы развернуться и вернуться к машине — а именно этого ему сейчас больше всего хотелось, — он заставил себя идти дальше. Раз уж он оказался настолько глуп, чтобы прийти, значит, стоит довести это до конца.

***

Он подошёл достаточно близко, чтобы она уже могла различить звук его шагов. Та самая походка, тот же ритм, к которому она когда-то прислушивалась каждую ночь. Каждый его шаг отдавался в её нервной системе, словно удар молота. Слишком поздно она осознала: всё в нём связано для неё с травмой — его походка, одежда, фигура, лицо. Те несколько часов, что они провели как союзники, едва ли смогли смыть следы месяцев, наполненных болью. Когда он приблизился ещё, она смогла разглядеть его лицо яснее. Выражение оставалось таким же тёмным и непроницаемым, каким она его помнила. Сердце билось быстро. Она глубоко вдохнула. Она понимала: это всего лишь отклик травмы. Её тело неизбежно реагирует именно так. Возможно, опасности и нет. Если только он не решил отомстить за то, что она сделала с его семьёй. Странным, почти болезненным образом мысль о том, что он может напасть на неё прямо сейчас, успокаивала. Борьба за жизнь была ей знакома — это она умела. Она могла использовать толпу вокруг, выхватить электрошокер. В машине лежал пистолет. Пульс слегка замедлился. Если случится худшее, у неё есть план — она справится. Вернуться в привычное состояние «бей или беги» казалось почти естественным, почти желанным. Как человек, скучающий по полю боя, она находила утешение в том, что способна постоять за себя, если всё пойдёт не так. И как бы ни мутило её тело, как бы ни подкашивались ноги, сама встреча с ним подтверждала нечто, что уже начинало казаться ей безумием. Он был не просто кошмаром. Он был настоящим. Её воспоминания о нём — настоящими. Всё, что он сделал, — тоже. И этот ублюдок был таким же жутким, как и тогда. Он подошёл к столу и остановился. Просто смотрел на неё. Она сжала губы и коротко кивнула. Затем опустилась обратно на стул. Он огляделся по сторонам и раздражённо выдохнул, после чего, неохотно, сел напротив. Между ними повисла тишина. Ей было трудно сосредоточиться — взгляд всё время соскальзывал на его руки на столе, на галстук, на линию шеи. Всё это слишком напоминало ту комнату для допросов. — Кто-нибудь знает, что ты здесь? — ровно нарушил он молчание. Её будто выдернуло из оцепенения. Ни приветствия, ни лишнего слова — сразу к делу. — Люди знают, где я, — ответила она в том же тоне. Она не пользовалась этим голосом с их последней встречи. И это казалось… правильным. Больше никакого притворства. Он сжал губы, снова оглядываясь. — А твои «люди» знают, что ты здесь — со мной? Она не ответила. Он кивнул — понимающе. Он уже нашёл брешь в её плане. Они оба прекрасно знали: узнай кто-нибудь об этой встрече, её бы сочли безумной. Да и с юридической точки зрения всё выглядело бы подозрительно. Её оправдали, но для любого, кто слышал слухи, это выглядело бы странно. Они оба это понимали. — Итак, чего ты хочешь? — снова разрезал он тишину. — Это ты хотела встретиться. Я здесь. Её мысли, ещё мгновение назад занятые тем, как бы оглушить его электрошокером, враз опустели. Она наспех собрала слова: — Я… я хотела узнать… как тут всё продвигается. Что за чушь? Она звучала как полная дура. Он моргнул, глядя на неё. — Ты проделала весь этот путь, чтобы встретиться со мной… ради отчёта о положении дел в Норт-Килле? Он чуть склонил голову, ожидая ответа. Но ей было нечего сказать. Он покачал головой. — Для этого у нас есть рассылки. Ладно. На этом всё. Он уже начал отворачиваться, собираясь встать. Играть в эти игры он не собирался. — Ладно! — окликнула она чуть громче, чем следовало. Он остановился. — Ладно… — уже тише уступила она. Он обернулся к ней. Она заговорила вполголоса: — Если честно… я, э-э… не знаю, чего хотела. Просто понимала, что должна что-то сделать… Я хотела поговорить. Она сощурилась, отводя взгляд. Он пристально смотрел на неё. — Со мной что-то не так… Никто вокруг по-настоящему не понимает, но я… я не могу перестать думать о той ночи… о… нашем «времени» на станции. Каждое слово давалось ей с трудом, будто проходило через боль. Она бегло огляделась — не подслушивает ли кто; но никто не обращал на них внимания. Он отвёл взгляд, когда она упомянула те два месяца. Теперь, когда она сидела перед ним свободной, воспоминания тревожили его куда сильнее. Раньше, когда он держал её взаперти, оберегая тайну своей семьи, было легко забыть, что она — отдельный человек. Теперь же, когда проклятие исчезло, он не мог уклониться от осознания тяжести того, что сделал с ней и с Максом. Она продолжила: — С той ночи всё… пошло не так… И мне кажется, ты понимаешь, о чём я. Он не стал отрицать. Его молчание придало ей смелости. Она чуть расслабилась: — И, как выяснилось, поступить в ветеринарный колледж не так-то просто, когда ты одна из тех «психованных подростков», чьи лица растиражированы по всему интернету. Более того… помимо того, что мне не дают набрать необходимые часы ухода за животными — ни в одной клинике, ни в одном центре, — я на собственном опыте убедилась: университет мечты без колебаний аннулирует твоё зачисление, стоит лишь вбить твоё имя в поиске и увидеть сотни статей, называющих тебя убийцей. — В ту ночь ты всё-таки убивала людей, — мрачно напомнил он. Вина отозвалась в её теле тяжёлой дрожью. Он был прав. Услышать это от него — совсем не то же самое, что читать в интернете. Он был в самом центре бури вместе с ней. Это была его семья. Как бы мало он ни показал тогда, в ту ночь, он не мог не переживать это. — Что ж… я это заслужила, — тихо сказала она, опуская взгляд и прикусывая губу. На мгновение между ними снова повисло молчание. — Просто всё это больше не кажется настоящим, — продолжила она. — Макс… он говорит, что я застряла в прошлом. Что это травма, ПТСР. Я знаю, он прав. Но его имя почти не мелькало в газетах. Он смог вернуться к нормальной жизни: учится, строит своё будущее… Для него та ночь — как в тумане. Он почти ничего не помнит. Ему не пришлось делать то, что делала я— — Что именно ты здесь делаешь? — резко перебил её Трэвис, теряя терпение. — Похоже, тебе нужна жилетка, в которую можно поплакаться. Если это так, ты выбрала худшее место. Для этого есть специалисты. Он отмахнулся от неё. Всё это казалось ему ловушкой. Но чем сильнее он давил, тем крепче становилась её решимость. — Никто не понимает. То, что мы видели… то, что мы сделали. Никто не знает — и никогда не узнает. — Вы все выбрались из этого без последствий, — холодно заметил он. В его тоне ясно звучало: не всем так повезло. — Я не «все». Райан и остальные тоже не понимают — не по-настоящему. У них было одно лето, одна ночь… для них это просто одна ночь. А у меня их было пятьдесят девять. Губа Трэвиса едва заметно дёрнулась. Она была права. Для неё всё было иначе — из-за него. Он отвёл взгляд. И вместо того чтобы возразить, просто слушал. Он был ей это должен. — Я думала, со временем станет легче, — слова хлынули сами собой. — Я думала, мы с Максом сможем во всём разобраться вместе. Но ему стало лучше… а я… — она беспомощно повела рукой и с горькой иронией усмехнулась. — Я уже не понимаю, кто я теперь. Знаю, как это звучит. Я не пытаюсь драматизировать. Просто не знаю, как пережить всё это. Ничто не стало таким, каким должно было быть. Меня вообще не должно было там оказаться. Я должна была всего лишь восемь недель заклеивать детям ссадины пластырем, а потом вернуться домой, поступить в магистратуру и просто… жить своей чёртовой жизнью. Трэвис внимательно всматривался в её лицо. Она и правда была сломлена. Он начал верить этому — впервые. Раньше он не видел у неё такого взгляда. Даже в самые тяжёлые моменты. Как бы она ни боялась его — его самого — она никогда не выглядела так. Эти месяцы обошлись с ней жестоко. Он знал лучше многих: пережить сам кошмар — это ещё полдела; куда страшнее бывает тишина после бури — именно она способна окончательно разрушить человека. У него и самого было с чем разбираться. Он сменил тон. — Он знает, что ты здесь? — ровно спросил он. — …Макс и так за меня переживает. Я не хотела усугублять. — Значит, не сказала. — Ну да. Навещать своего похитителя, чтобы поностальгировать о ночи, полной убийств, — не совсем то, что делает психически здоровый человек. Она приняла решение без Макса? Это было на неё не похоже. Трэвис решил сказать ей прямо — и на этом закончить. — Я не знаю, чего ты хочешь, но советую тебе забыть об этом месте. Забудь о разговорах со мной. Поговори с Максом — это ему нужно всё это услышать. Трэвис поднялся. — Помиритесь, поженитесь, поступайте в магистратуру, лечите больных животных — как угодно. Он уже направился прочь. — У вас впереди достаточно времени, чтобы во всём разобраться— — Нет, — резко оборвала Лора, вскакивая. Она поспешила за ним, когда он направился к парковке. — Я пришла сюда, чтобы увидеть тебя. — Зачем? — резко бросил он, оборачиваясь к ней. Она никогда не умела вовремя остановиться. — Чего ты ожидала? Вернуться сюда и жаловаться мне? Ты думала, мы сейчас спокойно поговорим, споём «кумбайю», и всё вдруг окажется прощено и забыто? Нет. Так это не работает. Он понизил голос, чтобы не устраивать сцену: — Мы облажались. Мы сделали плохие вещи. И нам с этим жить. Понимаешь? Мы сделали то, что должны были, чтобы выжить. Мы не друзья. Хочешь знать, как всё закончится? Мы разойдёмся и больше никогда не увидимся. Вот и вся чёртова история. Его тон что-то всколыхнул в ней — мрачное, болезненное чувство, почти ностальгию. Его голос, злость в глазах, когда он смотрел на неё, отдавая приказы… Сукин сын. Внутри будто что-то щёлкнуло, встало на место. Словно она снова оказалась в своей камере. Словно у неё снова появилась цель, за которую нужно бороться. Это придавало сил. — Чёрт возьми, Трэвис, ты вообще что-нибудь чувствуешь после всего, что случилось? — прошептала она тем же приглушённым тоном, но в каждом слове звучала горечь. — Ты держал меня в цепях два проклятых месяца, заставлял каждый день бояться за свою жизнь — и за жизнь Макса, — а потом втянул меня в буквальную борьбу за выживание. Мы с тобой едва не убили друг друга — и вот это всё, что ты можешь мне сказать? Она говорила всё быстрее, захлёбываясь: — Я просто хотела провести последнее нормальное лето перед магистратурой. Просто лето. А вместо этого оказалась взаперти, помогая тебе покончить с проклятием твоей семьи. С тех пор всё пошло к чёрту. Она резко отвернулась, вцепившись руками в голову, кровь кипела в жилах. — Чёртов ублюдок, — прошептала она так, чтобы он всё же услышал. Она глубоко вдохнула. Трэвис прищурился, глядя куда-то в сторону, прикусывая щёку. Она продолжила: — Я не могу просто всё исправить с Максом. Я не могу просто забыть. Я не могу вернуться к тому, как было раньше. Ты сделал так, что это невозможно. Я слышу тебя за каждой стеной — до сих пор просыпаюсь, ожидая, что у двери поставят чёртов поднос с едой. Ночью я слышу в голове звук твоих шагов. Он по-прежнему не смотрел на неё. За его злостью проступало глухое, оборонительное чувство вины. Она видела, как он закипает. И сама кипела. В этом было что-то почти приятное — и в то же время неправильное. Всё это было неправильно. — Пошёл ты… Ты прав. Это была ошибка, — бросила Лора и, резко пройдя мимо него, направилась к машине. Нужно было убираться отсюда. Она схватилась за ручку дверцы. — Стой! — приказал Трэвис. Он сказал это достаточно громко, чтобы на них обернулась. Она почти подчинилась — но всё же открыла дверь. — Стой, — повторил он, подходя ближе. Теперь его голос звучал мягче, спокойнее. — Я больше не заперта. Ты не можешь мне приказыв— — Да перестань, — он подошёл вплотную, положив руку на верх дверцы и чуть наклонившись к ней. Она не видела его так близко уже очень давно. Внутри всё словно било тревогу, толкая её ударить его. Но она лишь сжала челюсть и слушала. — Каждую ночь, — тихо сказал он. — Я думаю об этом каждую ночь. И каждый день. Я помню, что сделал. Помню, что сделала ты… что я заставил тебя сделать. Ты думаешь, для меня прошлое лето было лёгкой прогулкой? Это был конец моего чёртового мира. Ты даже не представляешь, что я потерял. И не сможешь представить. Да, твоё лето было далеко не сказкой… но я… я сделал то, что должен был… Он опустил взгляд. — …и я перестал пытаться забыть. Он отступил, вновь создавая между ними расстояние. — Некоторым из нас просто приходится жить, помня. Они стояли в молчании. Её инстинкт выживания — умение считывать настроение — включился автоматически. Похищенные быстро учатся распознавать эмоции своего похитителя; за последние месяцы она не раз изучала эти новые особенности поведения в психологических статьях о похищениях. Её удивило, как легко она снова начала читать каждую перемену на лице Трэвиса. Как знакомо это ощущалось. И она поняла: сейчас в нём что-то изменилось. Что-то надломилось. Что-то новое появилось. Он выглядел… раненым. Впервые перед ней был не только тот кошмар, каким она его помнила — под этим образом проступал человек. Она открыла рот, чтобы заговорить: — Слушай, я— — Нет, — резко оборвал он её. Чёрт. Она его задела. Снова. Вечно она давит слишком сильно. Через мгновение она повернулась к машине, но остановилась. И как раз в тот момент, когда Трэвис решил, что больше никогда не увидит Лору Кирни, она снова заговорила: — …Если… не могу поверить, что я это сейчас скажу, но… если вдруг ты решишь, не знаю, чудесным образом научиться нормально разговаривать… я буду в мотеле «Харбинджер». Он наконец посмотрел на неё. — В мотеле «Харбинджер»? — он приподнял брови. — …Да. В мотеле «Харбинджер». — Мгм, — сухо отозвался он. — Я там ближайшие два дня. Если захочешь поговорить. — …Понятно. Он развернулся и ушёл. Она села в машину. В зеркале заднего вида она наблюдала за ним. Видела, как он на мгновение скользнул взглядом по туристам, затем сел в автомобиль с эмблемой шерифа Норт-Килла и уехал без малейшей задержки — словно ничего не произошло. Как только он исчез из поля зрения, она обмякла на сиденье. Всё тело ломило, и желудок болезненно подступал к горлу, будто собираясь вытолкнуть завтрак. Она даже не осознавала, насколько была напряжена. Сделала несколько глубоких вдохов. Чёрт. Она дрожала — но не от страха. В ней было слишком много энергии, слишком много напряжения, не находящего выхода. Когда тошнота отступила, она вдруг поняла: что-то изменилось. Она чувствовала себя иначе. Сильнее.