Die Jugendrevolution

      Холодом обжигает ушную раковину, но он жмется к прозрачному стеклу телефонной будки спиной, вздыхает в трубку с шумом и чувством, слушая хрипящие гудки. Аппарат отключается, так и не дав услышать привычного и хрипловатого: «Hallo», или что-то в этом роде.       Парочка звенящих пфеннингов выпадает из замерзших пальцев, но он цепляет в кармане еще один, пихает в выемку для мелких купюр и ждет. Дождь тихонько моросит отбивая грустные, но гнетущие ощущения, размазывает все его существо по стеклу как акриловые краски, словно с этого будет какой-то прок, — но его не было.       Чернеет заря, затягивает небосвод тучами и лишь фонарные столбы освещают нечто похожее на путь. Путь куда? — Должно быть, в самый метафорический конец, о котором любили писать немецкие философы, но он, в силу возраста и увлечений, просто не желал мириться с подобными концами. — Алло? — Хрипящий голос с акцентом заставляет его улыбнуться, слабо поморщиться от екнувшего в груди сердца, которое решило подпрыгнуть прямиком к глотке и опуститься в пятки в порыве странного облегчения. — Я в конце Фридр-Кройц — Выхожу — Не забудь табак — Не забуду       Телефонная связь снова сбрасывается, оставляя его в гордом одиночестве и с одной лишь маленькой лампочкой, которая пыталась своим тусклым светом осветить ему перемазанные в грязи туфли. Полы черного пальто замарались и были покрыты слоем пыли, а мать ведь просила купить покороче, но он решил, что уже достаточно взрослый чтобы носить то, что ему нравится. Жаль конечно, ведь все что ему нравится всегда марается.       Наручные часы показывают без пятнадцати десять. На дорогах почти не осталось машин, люди никуда не бежали и вообще, потерялись, заперлись в своих квартирах — ничего более не создавало того шума города, к которому он так привык. Вновь цепляется взглядом за циферблат — не прошло и двух минут с его ожидания. Нервный вздох выходит из груди со свистом, он поправляет пальто, волосы приглаживает раскрытой пятерней и словно пытается прилизаться как мартовский кот, но у него это совсем уж не выходит.       Голова туманная и тянет ею приложиться со всей дури о стекло, чтобы отрезвить свое поникшее состояние, но он этого не делает, только ждет переминаясь с ноги на ногу и вечно поглядывает на часы. Они не станут идти быстрее, а даже если ускорить их, то в настоящем ничего от этого не измениться, но мозг упорно визжит: «Смотри на время, оно точно забежит».       В телефонную будку протискиваеться девчонка, звонко цокает невысоким каблуком и ругаясь, пытаясь стряхнуть с грязно-малиновых волос осевшие капли дождя, забавно встряхивает головой, как собака. Он вжался в стенку глядя на нее изумленно и, оказавшись зажатым, смущенно вдохнул через нос. Вместе с ней от открытой двери влетел противный дождь с холодным ветром, пробивающееся под кожу чем-то обманчиво-липким, а потому, у него пригревшегося здесь, появилась мерзкая ассоциация. — Извините? — Петра — Девушка поднимает голову и нагловато заглядывает ему в лицо, смотрит грозно снизу-вверх прикусив нижнюю губу. Он ненароком ее разглядывает в ответ: малиновую куртку Adidas — вероятнее всего дорогущую; в сетку черные колготы, рваные на коленях и короткую джинсовую юбку, прикрывающую лишь часть бедра — Десятка — Что десятка? — Есть десятка? Позвонить — А... Есть — Он нервно шерудит по карманам руками, нащупывает два пятака и протягивает ей, внутренне дрожа от напряжения и зажимаясь от каждого ее взора на свою персону. — Danke — Петра довольно улыбается и теснит его в сторонку бедром, ближе к дверце, а сама занимает местечко у аппарата.       Два гудка и ее уносит в бескрайние миры из слов и глаголов — говорит-говорит-говорит, без остановок вообще, словно ей дали лишь минуту на то, чтобы рассказать все последние события и происшествия во всем мире. Наручные часы показывают тридцать минут, а он так и стоял, смущенный и потесненный в угол, ощущая себя нашкодившим щенком. За стеклом взгляд приковывает дорога, набегающие лужи и речки из небосводных слез — что угодно, лишь бы на эту Петру не смотреть. — Тебя как звать? — девчушка руку прижимает к телефону и оборачивается на него. Ее тушь растеклась образуя некрасивые черные дорожки по щекам, блеклая помада смазалась, а с грязных волос все ещё стекала вода — Клаус — Я тут с Клаусом — Ее вновь привлекает кто-то на том конце. Она хихикает и стреляет глазками в него, кивает, угукает, дакает, а после, спокойно, почти бесцеремонно, выдает — Да! Будем через десять минут! Клаус, ты идешь со мной. Тебе шестнадцать есть? — Есть — Болванчиком с капота фургона кивает, все еще зажатый до ужаса происходящим и этой скоростью, которая, как ему казалось, была излишней. — Круто! Будешь моим сопровождающим, просто паспорт охраннику покажешь — Я друга жду — Какого еще друга? — Ну... Обычного? — Тогда ждем его и идем! — Она вставляет еще один пятак и из шуршащего на руке пакета достает вторые каблуки.       Петра тараторит, не дает кому-то и слова сказать, опирается задом о стенку и переобувается прям там. Она хихикает почти невинно. Если закрыть глаза и не смотреть на ее потасканный вид, то сложится ощущение, что это щебечет птичка.       Легким туманом покрывается улица и все что его разделяет от ощущения грязи, — он оборачивается на девушку и с небольшой брезгливостью отодвигает от ее ног руку, — это стекло. Но ощущение этой самой грязи, которое появилось с приходом Петры, никак оставаться за дверью не желает и проникает в его нутро почти физически, вместе с легким, но противным запахом сладких духов.       Дома тепло и есть радио, вкусная мамина еда, отцовский потрепанный свитер и пластинки с музыкой. Дома так много вещей, которыми можно заняться в окружении иллюзии уюта, которую создают его родители кропотливым и нереальным трудом. А он здесь — в телефонной будке где попахивает сперто и ссаньем; где чувствуется сладость духов; где, потасканная на вид девчонка Петра, пытается накраситься в размытом отражении; где холодно от стекла и куда проникает через щели дождь; где мерзнут пальцы ног и хочется домой.       Фонарь мигает пару раз и начинает светить чуть ярче, освещая идущего по дороге, медленно плетущегося и наступающего на лужи, кого-то с зонтом. Этого кого-то он бы и из тысячи таких же каких-то узнал, даже если бы они были одеты все одинаково и шли бы с таким же зонтом. Улыбка трогает лицо, сердце слабо бьет в голову прилившей кровью, а девушка под боком, не отрываясь от своего блеклого отражения, красит губы помадой поярче. Когда дверца открывается, Петра вешает трубку и оборачивается с таким видом обиженным, будто это она проторчала тут пол часа пытаясь дозвониться. — Ого — Это Петра — Приятно познакомиться — Приятно — девушка чпокает губами и улыбка на ее лице теперь кажется ему натянутой — Ух-ты, давно я таких как ты не видела — Таких как я? — Ну-у-у, ты же не немец? — Нет — Это Коля — Клаус пытается как-то сгладить наезжающий тон «знакомки», но выходит у него это изрядно плохо — Вот и я о чем — Она разглядывает парня нахально, почти неприлично изучающе — Ладно, мне нужны сопровождающие, так что выбирать не приходится — И как это понимать? — Коля хмурится и недоверчиво поглядывает на Клауса, который пристыженно пожимает плечами, не в силах отказать девушке. Все же воспитание не давало ему и повода послать ее. — В клуб пойдем, хотя вы так выглядите, словно с музея сбежали в качестве экспонатов сороковых       Они никуда не сбегали, разве что из дома — каждый из своего. В клубе дымно и пахнет проспиртованно, а они в своих пальто и брюках выглядят тут изрядно неуместно. Петра со своим громким шуращим пакетом теряется из виду сразу же, как только они проходят одного-единственного бедолажного охранника, показывая документы.       Самому Клаусу только недавно стукнуло шестнадцать, так что, грех, наверное, отказываться от такого предложения. Тем более, — он мысленно оправдывает этот юношеский порыв, своейственный каждому, — когда-нибудь нужно ведь сходить? Все его одноклассники уже ходили на концерты и всякие тусовки, а он только за угол дома бегал покурить и то, — шкерился как дите, боязливо высовывал головую и прятался за воротником.       Они никуда не сбегали, разве что от родителей — выпить пива и скурить парочку самокруток. И сегодня они их, как бы тоже скурят, да и сейчас курят, но то что сейчас за баром — это купленные в круглосутке.       Протискиваются к барной стойке возле басящих колонок и берут что-то алкогольное. Что именно они взяли, — каждый себе раздельное, — он решил даже не запоминать. Названия вроде просто на язык ложились, что-то такое базовое; обычная мешанина, которую почему-то принято называть «коктейлем», хотя, это почти оскорбление для данного слова. Ту бодягу, которую бармены мешали в здешних местах, коктейлем назвать язык не поворачивался. — Тут кино есть, пошли? Классный фильм идет! — Петра нарисовалась перед носом незаметно, словно выплыла из толпы или образовалась из нее же. Она тянет за край пальто и навязчиво кивает в сторону темного прохода, словно без их компании там ничего не появится. — Ну идем       Клаус почти прилежный школьник старших классов, почти отличник, почти молодец. Почти — и это его «почти» началось со знакомства со странным русским сыном каких-то мигрантов с восточной части страны. Родители их дружбу не одобряли и это еще было мягко сказано — Ягер скатывался с социальной лестницы жопой, почти летел в объятия болота раскрыв руки, даже не пытался за что-то схватиться и прекрасно все осознавая для своих 16-ти лет.       Сигареты, пиво, шнапс, прогулы, жалкие попытки поиграть в футбол — все это ему принес он, странный мальчик из последнего дома на Фрид-Кройц. Друзей у Ягера было мало и то, те, кого он называл друзьями, остались в деревнях, так и не перебравшись в большие города.       На сзаднем сидении какая-то девушка с предыханием отсасывала парнишке с эрокезом. Не то чтобы он питал какое-то отвращение к ним, нет конечно — он скорее немного завидовал. Не хватало той смелости перечить родителям и бунтовать перед учителями в открытую. Но ему, как и всем этим собравшимся подросткам, крайне хотелось побеситься и показать свое громкое и куда более важное, чем все остальное, Я. Хотелось показать на себя пальцем, крикнуть: «Я важен, почему вы не понимаете меня?», но он не кричал. Зажимался по привычке и воспитанный в прилежной семье, старался рот не открывать когда не надо, тем более перед взрослыми. — Будешь? — По рукам идут какие-то таблетки и Коля протягивает сероватый круглешок ему. — Что это? — За криками в фильме ни черта не слышно, за стонами позади ничего не разобрать, но юноша наклоняется ближе, говорит, что не знает, что, видимо, от головы.       Таблетки от боли головы не ходят по рукам, но он принимает такой «подарочек» пихая в карман пальто. Ему на самом деле тут не очень нравится. В клубе впервые и уже впечатление не из приятных, хотя по виду Коли, можно было предположить, что его все устраивает. — Пошли на улицу... Поделим табак — Тебе тут не нравится? — Боюсь, мою долю кто-то свистнет у тебя из карма       Кино — порнуха в легком жанре хоррора. Досматривать подобное вообще не имело никакого смысла, а Петра куда-то ушла, кажется, с двумя девчонками в сторону туалета. Так что, выходя из помещения, Ягер вываливается на улицу практически без зазрений совести, чтобы разделить табак и крафтовую бумагу и прям на ступеньках сделать одну самокрутку на двоих. — Парень, который нам табак продавал, повесился — И у кого ты в этот раз брал? — Через знакомого-знакомого... Он сказал, что улетный, самый лучший сорт какой-то — И какой? — Да че ты начинаешь, не знаю я, не спрашивал — Коля недовольно скаблиться, но на бумагу, которую порвал ногтями, не на него конечно — Блять, ну короче! Нормальная темка, он сказал, что жрать только хочется сильно, а так нормально — Так нормально или улетно? — И то и то, не бузи под руку       Они сидят на ступеньках под козырьком. Холодная плитка морозит зад, пачкает и того засранное пальто. Пальцы у русского слабо дрожат и он старается закрутить табак, но немного рассыпает в лужу под ногами из-за тояски пальцев. Бурчит, мурчит под нос раздраженно, переходя на родной язык. — Пахнет странно, не похоже на сигаретный — Это не сигаретный — А что это за табак тогда вообще? — Я же говорю, блять, я не знаю!       Коля кричит, стараясь переорать музыку, которая доносилась из помещения. Он раздраженно пыхтит, пытаясь нормально завернуть и вставить мягкий и маленький фильтр для сигарет руками, раздражается от странного запаха каких-то трав, старается не чихать, чтобы не сдуть все это дорогущее добро себе на коленки. Все же, чтобы купить табака, — даже пару грамм, — они тратили все марки с обедов и делили на двоих вечерами, надеясь что в этот раз «точно хватит». — Отвратительно пахнет — Не похуй ли как оно пахнет, если гурманы оценивают вкус? — Вообще-то, гурманы оценивают и подачу, и запах, и вид, и вкус — Зануда, на, кури       Ему хватает тяги чтобы убедиться — это не табак. Точнее, табак там был конечно, но немного и в таких малых количествах, что вообще не ощущался. Перед глазами чуть-чуть плывет, но плывет не так, как когда кружится голова или ты пьян. Дыхание медленно учащается — это даже заметно; сердце заходит в каком-то своем ритме, то замедляясь, то убыстряясь, то, даже, останавливаясь.       Ему на удивление такое состояние кажется забавным, мысли путаються между собой, создают странное очертание логической цепочки, которая была взаимосвязана так же, как кошка с яблоком, но он даже на эту связь сейчас готов выдать последовательность и то, чем же таким они связаны — эти кошки и эти яблоки. — Не табак — Поперхнувшись воздухом, задыхаясь кряхтит Коля и слабо стягивает брючину на своих ногах, словно ему в секунду поплохело. — Не... Табак — Ягер хихикает, оборачивается на юношу и вздыхает.       Клаус целует его, сидящего на ступеньках, — друга, — лихорадочно пальцами сжимает ткань кожаной куртки и удивляется покалыванию под ногтями. Он мычит в губы и тянется ближе, почти прилипает намертво к нему, даже вдохнуть не дает. Не табак. Совершенно нет! И понятно что это, но не до конца. О нет! Конечно нет! О существовании наркотиков они оба знали,— не дураки, — но никогда не предполагали что им подкинут их вместо обычного курева.       Кровь шумит в ушах, тело ощущает каждое прикосновение чуть ярче, но выдает реакцию медленней. Он сам, или мир, но что-то из этого определенно замедлилось. Коля ложиться на ступеньки, отрываясь таким образом от его губ и глубоко вдыхает. Приход не быстрый, нет, совсем нет, он отчетливо виден и настолько очевиден, что Клаус слабо дергает головой на каждую следующую стадию своего опьянения. Господи, это настолько очевидно и так ясно осознается: что именно произошло — от этого бросает в дрожь. — Не наебал — Медленно ворочает языком и проводит кончиком по зубам русский — Ахуенный табак — Не табак — Клаус опять стягивает чужую штанину пальцами и глубоко вдыхает. Музыка кажется еще дальше чем была, а голоса вот, наоборот — ближе, он словно слышит мысли и удивленно приподнимает брови, поражаясь этому открытию. — Ложись — Удобно? — А то!       Ягер нагибается, чтобы прилечь сверху, но щеку обжигает чужое тепло тела и тошнота подступает к глотке, ему резко становится душно и неприятно, а потому, одергивает себя в сторону, лбом проходясь по краю ступеньки. Боль не чувствуется, даже не обратил внимание, что содрал себе кожу.       Холод от бетона и камня слабо отрезвляет. Его держит за тиски странное какое-то чувство, а Коля пытается положить руку ему на колено, но Клаус хныкает, отползая дальше от него — Не трогай меня — Почему? — Не хочу... — Ему вроде и плохо не стало, но сердце с каждой секундой стучит громче, а неясный страх наполняет всю его голову, заеолняет собой целиком всю его душу, заставляя органы скручиваться в узелок — Расскажи что-нибудь — Что? — Что-нибудь — Я Коля — Я знаю — А что еще рассказать? — Становится холодно и грязно. Клаус отрывает голову от ступенек и льнет к нему, укладываясь щекой на чужой грудной клетке. Вроде, больше не тошнит и уже не так плохо. — У тебя так быстро бьется сердце — А мне кажется, что медленно — Очень быстро... Мне плохо       Все же организм обманул: от звука чужого сердцебиения подступает к языку тошнота, откуда-то доноситься противный запах чего-то съестного и от того хочется сблевать Николе на грудь. Ягер как-то смог оторвать себя полностью с бетона, соскрести с лестницы свою спину и принять сидячее положение. Коля так и лежал, разглядывал небо, хихикал, что-то тараторил, а его кидало то в холод, то в жар — нечестно. Зажмурившись и прижавшись к своим коленям, его сгибает пополам. Клаус дышит глубоко, сердце стучит быстрее и быстрее, словно выпрыгнуть готово или резко остановится. Становится страшно, хочется чтобы это закончилось. Начинает пробивать на мелкую дрожь: лоб взмок и волосы стали влажными, ему кажется, что он сидит здесь уже целый год, а ничего не меняется. — Вы чего? Эй парень, тебе плохо?       Кто-то тормошит за плечо, но от этого становится хуже. Тошнота возвращается, а прикосновение отзывается холодом, словно прижали к нему целую льдину. Незнакомец что-то спрашивал у Коли, а тот смеялся, несуразно и бессвязно отвечал, вообще непонятно что и зачем. — На — Перед лицом нарисовывается шоколад, но от вида еды, единственное чего ему хочется сделать, так это заплакать, — ведь страшно, грязно, холодно и хочется домой. Хочется чтобы ему полегчало — Тебе надо поесть и попить, давай жуй — Голос ему кажется таким незнакомым, половину слов он пропускает, даже не понимает. Ягер качнул головой, заваливаясь на бок, лишь бы отстали со своей жратвой.       С каждой секундой лишь хуже. Уже не весело и он мысленно, но довольно связно жалеет, что покурил то, о чем ничего не знает. Его колбасит и он даже не замечает ни Коли, ни незнакомца, только иногда видит мельтешащую бутылку — она ходит вверх-вниз, иногда на право, иногда на лево. Он завидует бутылке, ведь ее не тошнит.       Сколько в итоге времени прошло прежде чем его вырвало в непонятной машине на пол, он не понял; как он оказался в какой-то постели — тоже. Еще более смущающим было только то, что рядом лежал спящий Коля, а с ним кто-то еще. Чья эта комната — его или друга, он не понял; чья это квартира — тоже не разобрал; чья постель — тоже не ясно. Ладно, нет, кое-что ясно — у него нет двухспальной кровати.       Ягер приподнимается на локтях опираясь на жесткую подушку и оглядывается. Это не его дом и врят ли Колин. За окном медленно начинает светать, ему все так же хреново и голова болит. Состояние точно такое же, как у клуба, — или что это в итоге? Бар? Не важно.       Что было он помнил слабо и так рвано, словно его мутузили все это время, начиная с телефонной будки. Ладно, где-то до первой затяжки можно было навспоминать почти четыре с лишним часов, в вот дальше лишь вид своих дырявых штанов на коленях и крапинки крови из-за содранной кожи. Куда-то они ехали, а что вокруг происходило он соображать в моменте не хотел ведь летающий за окном пейзаж его укачивал и оставалось только Богу по-детски молиться, просить прощения у родителей, почему-то считая, что умрет. Он отлично помнил, что видел и что говорил сам, но происходящее вокруг мозг запомнил слабовато. — Проснулся? — Ты кто? — Из-за приоткрытой двери выглядывал юноша, освещенный со спины светом в коридоре. На вид, если сощурить глаза и вглядываться — одногодка, может, постарше чуть-чуть. Высокий, как дубовый шкаф и плечистый. Вообще красивый, но самый обычный пацан — Вольф — Где мы? — У меня — Почему у тебя? — Потому что ты отказывался ехать домой, а Коле было все равно, он хотел еще выпить — А... — Ему даже ответить нечего, он только понуро опустил голову и вздохнул.       Как же хорошо, что это состояние его заметно отпускало. Он чувствовал себя паршиво, почему-то почудилось, словно он был ничем не лучше тех детей и подростков, которые колят героин на станциях и которых так осуждал его отец. Тянуло заплакать и извиниться, сходить в церковь отмолиться, но Ягер понимал, какая же это глупость, а потому замолчал. — Ты первый раз курил? — Такое — да — Ну тогда понятно... Ладно, что-ж, из пожрать только бутерброды, Петра сказала, что не в состоянии готовить — Она тоже тут? — Да, мы почти живем вместе — А сколько тебе? — Шестнадцать       Ягер снова тупит, смотрит на спящего Колю, которому, видимо, вообще плевать какую гадость в рот тянуть, раз он еще и пил после того как покурил. Разочарован ли он? — Нет, вообще ни в чем, просто чувствовал себя некомфортно, словно сделал нечто настолько ужасное и непоправимое, но поправить эти мелкие ошибки можно было — иметь бы желание. — Ну... — Вольф улыбнулся. Простенько так и спокойно, руку протянул, пожимая — Получается, будем знакомы — Получается, но есть я не хочу — Клаус ражимает пальцы, ложиться на постель, кутаясь в одеяло — Я бы еще поспал       До мамы он дозвонился через телефон в гостинной этого «знакомого» только днем. Наврал, как будто был у Коли и забыл позвонить. Она конечно разозлилась и только пробурчала, чтобы сегодня вечером был дома как штык. Клаус пообщал ей, но скрестил пальцы за спиной, в наивной и детской манере, словно это изменило бы что-то. — Мы, в общем-то домой — Пришедшего в себя русского он обнаружил на кухне, уже распивающего бутылки пиво — Да расслабься ты, садись, поешь, выпей — Коль, ты бы хоть родителям позвонил — Зачем?       И в правду — зачем? Они всего лишь волнуются за этого остолопа, но вместо тысячи нравоучений и противореча внутреннему голосу, он садиться, берет из рук друга бутылку, отхлёбывает смачно, словно всю жизнь об этом мечтал. Что-то неумолимо ломалось среди ребер и кишок, а что именно — понять было почти невозможно. Что-то важное, сто процентов, а что — было без разницы.       Оказывается у Вольфа есть пистолет, он умеет делать водник и показал как раскуривать то, что они купили, но так, чтобы эффект был ярче. Ягер не стал пробывать, Коля к его удивлению — тоже. Оказалось еще, что эти ребята состояли в какой-то большой компании и звали завтра вечером напиться. Отказываться от таких предложений почти грех, а потому — соглашаются переглядываясь.       На улице прохладно, ночью и утром еще шел дождь. Вечером, когда мать пришла с работы, всыпала ему подзатыльников и пообещала запереть дома на месяц. Она запрещала еще созваниваться с Колей, а более номеров никаких он не знал, а потому, лишь приунывше приклеевал оторвавшийся от стенки плакат после хорошей такой взбучки.       Мать его не понимала, отец тоже. Ему хотелось того бунта, о котором он читал и смотрел фильмы — любого, лишь бы утолить огонь в груди, жаждущий каких-нибудь перемен. Они все не глупые люди, может инфантильные, но не глупые и то, что происходит в их кругу и вокруг, видели невооруженным глазом. Не нужно быть провидцем, чтобы не замечать как родители пашут без выходных, как некоторые люди бесследно исчезают из своих квартир и как ехидно смотрят в их сторону полицаи. Происходящее у власти — почти настоящее кощунство над человеческим и этого, тоже, отрицать было никак нельзя.       В этой стране невозможно жить, но бежать — лишь подтверждать свою беззащитность и слабость перед таким же человеком, как он сам. Поднимающиеся налоги, повышение цен и стоимость отопления стала так высока, что отец специально зимой перекрывал батареи чтобы не переплачивать за обычное тепло. Клаус любил зимой ночевать у Коли. В той большой квартире было даже жарко; вязаный свитер пропахший выпечкой ему давали вместо пижамы; книги на русском языке и запах настоящего дома.       Нет, он любил своих родителей, которые пытались. Они пытались дать ему все, лишь бы он не нуждался в базовых вещах, но вместе с этим, забывали обращать на него внимание. Мать вспоминала лишь тогда, когда его не было сутки, отец раздражался лишь глядя на него чуть более минуты. Клаус их любил и знал, что происходит, поэтому и не винил ни в чем. — Тебя сократили? — Он слушает взволнованный голос мамы, прижавшись ухом к двери и стискивает кружку в руках.       Отец ей отвечает мычанием. Звякают по деревянному столу пфеннинги, ложка бьется о тарелку и Клауса дергает. Мать тихо плачет, но не кричит, не рвет на себе волосы и когда он входит в кухню, накладывает поесть, — она улыбается, шутит про грустный фильм, говорит, что жалко ей собачку. Его тоже это ждет: семья, — которую нельзя прокормить, дом, — который нельзя оплатить, еда, — которую нельзя купить, работа, — на которой его сократят. Это его жизнь? Странная какая-то жизнь. Ему не нравилось.       Мигает фонарь, освещает путь. Путь куда? Видимо, куда-то туда, где ребенком быть преступление, где отаваться подростком в шестнадцать — презираемо.