Слой за слоем без конца | 重重无尽

Вэнь Линчжи опустился на своё место, счищая с краешка рукава дорогой школьной формы — тёмно-синей, с золотым гербом на нагрудном кармане — остатки мела. Пыль осела на ладони и манжете тонким белым налётом, и мальчик с отвращением стряхнул её, словно это была не безобидная школьная атрибутика, а что-то токсичное, способное оставить на коже несмываемые пятна. Текстура оставляла неприятное, сухое ощущение, вызывающее желание ни то немедленно вымыть руку, ни то отгрызть её, лишь бы от него избавиться. Парта, за которой он сидел, была новой — лак блестел, ни царапины, ни каракули, которыми обычно изводили мебель в обычных школах. Здесь, в частной школе Цзиньцай, всё было новым. И парты, и стулья, и форма, и даже, наверное, запахи. На стол перед ним лёг лист — учительница раздавала результаты тестов. — Вэнь Линчжи, — учительница остановилась рядом, и её голос, прежде чем продолжить, стал на полтона тише, словно она собиралась сообщить нечто, предназначенное только для его ушей. — Первое место в параллели. Очень хорошо. В некоторой степени Вэнь Линчжи остался ей благодарен. Всего за пару месяцев здесь он успел уяснить, что незаметность в этом месте — главное условие выживания. Навык не выделяться стал первым, что он усвоил. Помогал он ему, к несчастью, не всегда. Наверное, даже никогда. По той простой причине, что Вэнь Линчжи — одно сплошное бельмо на глазу. Попытка вести себя как можно тише и не высовываться давала совершенно противоположный эффект. Мальчик взял лист в руки, всматриваясь в единичные ошибки и исправления. Тест теперь был полностью его, так что он потянулся за ручкой, чтобы внести некоторые пометки для себя, как вдруг чья-то ладонь с хлопком припечатала бумагу обратно к столу. — Первое место? — голос раздался прямо над ухом, мальчишеский, ещё не сломавшийся и не потерявший детскую звонкость. — Повезло, наверное. Вопросы попались лёгкие. Вэнь Линчжи не поднял головы. Он узнал этот голос — слишком хорошо, чтобы тратить время на проверку догадки. Чужая ладонь всё ещё лежала на его работе, сжимая лист, и он терпеливо ждал, когда её уберут, рассматривая видневшиеся из-под пальцев строчки. Учительница бросила на них быстрый взгляд, и также поспешно отвернулась, не став вмешиваться. Себе дороже было ставить на место отпрыска семьи Лю, тем более, как все знали, теперь мальчики жили вместе в одном доме. Что страшного в обычных детских разборках? Дети просто притираются друг к другу. Вэнь Линчжи не отвечал, и Лю Яньчжоу нахмурился, не получив желаемой реакции. Он сильнее сжал пальцы, сминая бумагу, и наклонился ниже, самостоятельно заглядывая в чужое лицо. — Молчишь? Воды в рот набрал? — издевательски усмехнулся он. Невольно, но теперь Вэнь Линчжи мог его видеть. В той же форме, что и все, тот умудрялся выглядеть так, будто попал в ураган где-то прямо на просторах школьных коридоров — слишком небрежно, слишком вызывающе, с расстёгнутой верхней пуговицей и не заправленной как следует рубашкой, хотя из дома его всегда отправляли в идеальном виде — хаос этот обузданию не поддавался, как ни старайся. Платиновых волос у него тогда ещё не было — обычные, тёмные, вечно взлохмаченные. За его спиной маячила небольшая шайка мальчишек, которую Лю Яньчжоу, очевидно, имел честь возглавлять. С первого же появления Вэнь Линчжи он его не взлюбил. Будучи баловнем судьбы, родившимся с золотой ложкой во рту, Лю Яньчжоу являлся единственным ребенком, наследником и «принцем» семьи Лю, привыкшим, что мир вращается вокруг него. Статус он свой совершенно не оправдывал, и в свои одиннадцать лет уже умудрился загреметь на второй год обучения из-за кошмарных оценок, каждая из которых стоила нового седого волоска на голове тёти Сюй. В итоге мальчики оказались в одном классе. Теперь, когда на его законной территории появился этот безродный выскочка по фамилии Вэнь, который почему-то во всём оказался лучше него, Лю Яньчжоу ни разу не упускал возможности уколоть его. — Говорят, ты и тогда молчал. Когда мать нашли, — он пододвинулся ближе, нависая над столом, как грозовая туча. — Совсем не плакал. Ты вообще человек или кукла? Он не помнил, кто из взрослых обронил эту фразу при нём. Может, отец, обсуждая что-то с матерью за ужином, понизив голос, но недостаточно — слова всё равно просочились сквозь щель приоткрытой двери гостиной. А может, кто-то из учителей. В школе Цзиньцай стены были тонкими, а языки — длинными. И слова, однажды выпущенные на волю, начинали жить своей жизнью, перелетая из уст в уста, обрастая подробностями, теряя первоначальный смысл. Лю Яньчжоу не был жестоким. По крайней мере, не считал себя таким. Он просто хотел увидеть реакцию. Хотя бы какую-нибудь. Вэнь Линчжи наконец поднял глаза, но так и не открыл рта, только пальцы чуть сильнее сжали ручку. Он вообще редко отвечал на провокации, особенно когда они были такими топорными, что даже не хотелось тратить на них слова. Лю Яньчжоу привык к сопротивлению — к тому, что его жертвы либо огрызались, либо плакали, либо бежали жаловаться. Но это безразличие выбивало его из колеи. Словно его удары попадали в пустоту, не встречая ни отпора, ни страха. — Я с тобой разговариваю, — сказал он, повысив голос. — Я слышу, — ответил Вэнь Линчжи. — Но ты не задал вопроса. Ты просто что-то сказал. На вопросы отвечают. На утверждения — нет. Кто-то из свиты Лю Яньчжоу нервно хохотнул, тут же прикусив язык под взглядом своего предводителя. Тот сжал челюсти, чувствуя, как под тонкой кожей щёк заходили желваки, а руки зачесались. Как кто-то смел публично ставить его на место, особенно в присутствии собственных подчинённых? — Ты слишком много о себе думаешь, — процедил он сквозь зубы. — Твой отец ведь исповедовал христианство, так? Разве он не научил тебя, что гордыня — грех? Ручка в пальцах Вэнь Линчжи замерла. Это было уже не просто детское хулиганство, а удар ниже пояса, рассчитанный на то, чтобы задеть что-то глубоко личное, о чём этот напыщенный мальчишка не имел права даже упоминать. Он, вероятно, даже не понимал, о чём говорил, ведь семья Лю придерживалась скорее принципов конфуциантсва, если не вообще сугубо материалистических, и уж точно никогда не посещала церковь. Он просто выхватил слово, которое где-то услышал, и швырнул его, надеясь попасть в цель. Он попал. В глазах Вэнь Линчжи, обычно пустых и отстранённых, мелькнуло что-то, от чего Лю Яньчжоу чуть не отшатнулся. — Ты ничего не знаешь о моём отце, — сказал Вэнь Линчжи тихо, но отчётливо. Это было уже что-то. Добившись эмоционального отклика, Лю Яньчжоу вновь обрёл уверенность и почувствовал желанное удовлетворение. Значит, этот тихоня всё-таки способен на эмоции. — А что, есть что знать? — с издевательским смешком сказал мальчик. — Знаешь, некоторые считают, будто она это не сама, а что это он её убил. Твою мать. Пальцы сжали ручку до побелевших костяшек, до тихого скрипа, до боли. Красная пелена заволокла глаза. Лю Яньчжоу не унимался. Он наклонился ближе, глядя глаза в глаза, и шёпотом произнёс: — Может, ты поэтому молчал в полиции? Уж не помогал ли ты ему? Камень, брошенный в стоячую воду, обернулся не просто рябью, а самым настоящим штормом. Всего секунда — и рука поднялась. Кулак, сжатый вокруг ручки, взметнулся вверх раньше, чем Вэнь Линчжи успел осознать собственное движение, и опустился на руку Лю Яньчжоу, вонзив острый стержень ручки в тыльную сторону его ладони. Крик вырвался из горла, разнёсся по всему классу, перекрыл на мгновение весь шум, заставив всех замереть и поднять головы, а учительницу немедленно броситься к ним. Лю Яньчжоу отдёрнул руку, и стержень вышел из ладони с влажным, тошнотворным звуком, оставив после себя аккуратную, идеально круглую ранку, из которой мгновенно хлынула кровь. Она потекла по тыльной стороне ладони, собираясь в маленькие лужицы между пальцами, и закапала на белый лист теста, на парту, на пол, расплываясь алыми кляксами, перекрывающими правильные ответы, написанные чужим, каллиграфическим почерком. Вэнь Линчжи смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. В ушах всё ещё звенело от крика, но сам он не издал ни звука. Только сжимал ручку, измазанную чужой кровью, и чувствовал, как пальцы начинают мелко дрожать. Учительница, подбежавшая к ним, охнула и схватила Лю Яньчжоу за запястье, задирая его руку вверх, чтобы остановить кровотечение. — Что здесь происходит?! — голос её сорвался на высокие, почти истеричные ноты. — Вэнь Линчжи, ты... ты что наделал!? Лю Яньчжоу поднял глаза на своего обидчика. Лицо Вэнь Линчжи было белым, как тот самый лист, только что испорченный его рукой. А в глубине глаз, прежде пустых, медленно разгорался холодный, потусторонний огонь, заполняя собой бездонную черноту. — В медпункт! Быстро! — учительница уже тащила Лю Яньчжоу к выходу. — Кто-нибудь, позовите директора! Врач в школьном медпункте, где пахло перекисью и стерильными бинтами, обработал рану Лю Яньчжоу без лишних вопросов, только изредка бросал быстрые взгляды на Вэнь Линчжи, который сидел на соседнем стуле, выпрямившись и положив руки на колени. — Глубоко, — заключил врач, накладывая шов. — Но повезло — сухожилия не задел. Подвижность сохранится. Шрам, правда, останется. — Шрам? — Лю Яньчжоу скривился, глядя на зашитую ладонь. — У меня будет шрам? — Будет, — подтвердил врач, отрезая нить. — Украшение, я бы сказал. Оригинальное. Не у каждого такое есть. Лю Яньчжоу не оценил иронии. Он всё ещё злился, и эта злость, не находя выхода, начинала искать новую цель. Взгляд его скользнул по кабинету, задержался на секунду на лице врача, потом переместился на Вэнь Линчжи и застыл. — Ты пожалеешь, — сказал он тихо. — Когда мой отец узнает, тебя выгонят из школы. И из дома тоже. Вэнь Линчжи не ответил. Врач, закончив с перевязкой, отступил и снял перчатки. — В вашем возрасте, молодые люди, — сказал он, переводя взгляд с одного на другого, — надо дружить, а не драться. Особенно тем, кто живёт под одной крышей. Лю Яньчжоу фыркнул, но ничего не сказал. Вэнь Линчжи даже не пошевелился. Директор школы, пожилой господин с сединой на висках, разговаривал с тётей Сюй в своём кабинете. Дверь была приоткрыта, и Вэнь Линчжи слышал обрывки фраз, долетавшие из-за неё. — ...мальчик недавно у нас... — звучал голос тёти Сюй, холодный и ровный, как ледяная гладь озера. — ...трудный возраст, потеря родителей... Я поговорю с ним... Голос директора, более мягкий и вкрадчивый, вторил ей: — Понимаю, госпожа Сюй. Всё понимаю. Но мы не можем игнорировать случившееся. Если у мальчика проблемы, может, стоит обратиться к специалисту? Вэнь Линчжи, сидевший на стуле в коридоре, услышал это и опустил голову, уставившись на свои руки. Они были чистыми — он успел вымыть их в медпункте, пока врач обрабатывал рану Лю Яньчжоу. Но ему всё ещё казалось, что между пальцами осталась липкая, тёплая влага, которая никак не смывалась. Тётя Сюй вышла из кабинета директора, даже не взглянув в его сторону. Только бросила холодное, чуть брезгливое: — В машину. Они не разговаривали всю дорогу. Госпожа Сюй сидела на заднем сиденье, пока личный водитель вёл машину, выпрямив спину и глядя в окно, где мимо проплывали деловые кварталы Пудуна, сменяющиеся более зелёными, респектабельными районами, ведущими в Миньхан. Вэнь Линчжи сидел рядом, положив руки на колени, и тоже молчал. Он давно усвоил, что с ней лучше не говорить. С ней вообще лучше было не находиться в одном пространстве дольше необходимого, но эта роскошь была ему недоступна. Она так и не спросила, почему он это сделал. Вечером дверь в комнату распахнулась с грохотом, и Лю Яньчжоу влетел внутрь, размахивая забинтованной рукой, как знаменем. — Ты! — он ткнул в сторону Вэнь Линчжи здоровой рукой. — Из-за тебя меня отчитали! Отец сказал, что я сам виноват! Вслед за ним вошла тётя Сюй. Она была высока, стройна и безупречна. Волосы уложены в аккуратную причёску, платье — строгое, дорогое, без единой складки. От неё пахло французскими духами и веяло холодом. Она остановилась напротив Вэнь Линчжи, глядя на него сверху вниз. — Тебе придётся извиниться перед Яньчжоу. Из-за тебя он теперь не сможет писать какое-то время. У него будут проблемы в школе. Извиниться. Конечно. В этом мире всегда виноват тот, кто ударил, а не тот, кто провоцировал. Вэнь Линчжи не чувствовал раскаяния. Из всей семьи в этом доме самым разумным Вэнь Линчжи считал дядю Лю, ведь тот всегда вставал на сторону истины и справедливости. К сожалению, он почти круглосуточно пропадал на работе, уделяя всё время и внимание бизнесу, а не семье, так что воспитанием детей занималась в основном тётя Сюй и прислуга. Возможно, именно поэтому Лю Яньчжоу вырос таким избалованным. К племяннику же она ничего не чувствовала, так что вполне естественно, что как мать в приоритет она ставила собственного сына, каким бы непутёвым тот не был. Их с сестрой пути разошлись ещё много лет назад, когда одна выбрала путь прагматизма, а вторая — веры и духовенства. Сюй Шуфэн¹ всегда относилась к этому с пренебрежением. До неё, конечно же, не могли не дойти те же слухи, что её сын не побоялся озвучить по собственной глупости. Она никогда не произносила этого вслух. По её мнению, сестра сама виновата, что связалась с фанатиком. В своём доме она этой ереси не терпела и запретила Вэнь Линчжи заговаривать о религии сразу же, как тот переступил порог. — Я не буду извиняться, — сказал Вэнь Линчжи. — Тогда ты будешь сидеть в этой комнате, пока не передумаешь. Тётя Сюй ушла. Лю Яньчжоу задержался у двери, оглянулся и бросил через плечо: — Упрямый осёл, — он чуть подумал и добавил. — Но кишка у тебя не тонка. Вэнь Линчжи остался один. Он не извинился. Ни в тот день. Ни на следующий. Ни через неделю. В конце концов тётя Сюй махнула рукой, решив, что это дело не стоит её нервов. Вэнь Линчжи оставили в школе и в доме, но с тех пор он стал для всех ещё более чужим. Лю Яньчжоу перестал его провоцировать. Возможно, потому что шрам на ладони каждый день напоминал ему, что этот тихий мальчик способен на неожиданную жестокость. Ему вовсе не хотелось знать, что случится, если Вэнь Линчжи снова решит переступить черту. К психологу его действительно определили. К дорогому, частному. Сначала был один. Потом второй. Третий. Вэнь Линчжи перестал считать. Проблема заключалась не в том, что психологи были плохи. Нет, похоже, той ещё задачей оказался сам клиент. Не то что бы он молчал. Наоборот, эти беседы Вэнь Линчжи нашёл довольно занимательными — впервые за долгое время кто-то говорил о чем-то действительно важном, а не болтал попусту. Однако это и стало краеугольным камнем, потому что мальчик говорил о чём угодно, кроме себя. В нём обнаружилось неожиданное пристрастие к самой теме психологии. Ему было интересно абсолютно всё, так что чем дальше, тем больше приёмы становились похожи не на сеансы терапии, а на специальные курсы. Он мог часами рассуждать о механизмах психологической защиты, о типах привязанности, о классификации психических расстройств, но стоило психологу спросить: «А как ты себя чувствуешь, Вэнь Линчжи?» — как перед ним опускался невидимый ставень, после чего начиналось бесконечное хождение по кругу. Кабинет психолога стал первым в жизни уроком изворотливости. Саму причину такого поведения специалисты распознать смогли, ведь она оказалась довольно простой. Поскольку мальчик рос в религиозной семье, его картина мира изначально строилась на бинарных оппозициях: грех — добродетель, рай — ад, спасение — проклятие. И себя, и всё вокруг он воспринимал через призму веры. Теперь же, эта система, усвоенная в раннем детстве, трансформировалась, найдя новое пристанище в академических теориях. Оказалось, что человеческое поведение в любом его проявлении, будь то страдание, радость или жестокость, поддаётся анализу и рациональному объяснению, и вписывается в рамки науки, а догмы тут совершенно не при чём. Наконец получив возможность задавать вопросы и сомневаться в когда-то внушённой ему истине, он потерял интерес к вере как к инструменту объяснения мира. Ему нужны были ответы, а не утешение и сострадание. И психология, которую он открыл для себя в процессе этих вынужденных визитов к специалистам, предлагала их в избытке. Ребёнок намертво вцепился в эту возможность. Сознание, привыкшее к строгой иерархии мира, где каждому поступку и мысли находилось место в системе святого и порочного, подменило терапевтические цели познавательным интересом. Психологи, сталкиваясь с этим, неизбежно оказывались в тупике: как лечить пациента, который не считает себя больным, а свою проблему — объектом для терапии, а не для изучения? Они ничего не могли с этим поделать. Самостоятельно подав слепому с рождения трость, они удивлялись, почему он не прозрел, а просто научился ориентироваться в пространстве без посторонней помощи. Первый психолог написал в заключении, что объективных психических отклонений не выявлено, уровень интеллекта высокий, компенсаторные механизмы хорошие, а социальная адаптация — удовлетворительная. Что мальчик склонен к интроверсии и, возможно, некоторой эмоциональной закрытости, но это не является патологией. Это был профессиональный способ сказать: «Я не знаю, что с ним делать, и не хочу брать на себя ответственность». Никто не писал главного: этот ребёнок не поддаётся терапии, потому что он не считает, что с ним что-то не так. Вэнь Линчжи был абсолютно, пугающе доволен собой. И это, возможно, было самым тревожным. Однажды мальчик упомянул на приёме название антидепрессантов и попросил объяснить механизм их действия, а также для чего они. — Тебе они не нужны, — ответил тогда психолог. — У тебя нет клинической депрессии. — Я знаю, — согласился Вэнь Линчжи. — Мне просто интересно, как они работают. Это не для меня. — А для кого? — зацепился за неосторожную фразу психолог. Вэнь Линчжи тогда впервые ответил честно и без увёрток: — Моя мама принимала лекарства, но отцу это не нравилось. Он говорил, что лекарства отравляют душу, а страдание очищает. Что настоящая вера — это принять боль как благодать. Я хочу понять, был ли он прав или нет. — А ты, — осторожно спросил психолог, — как думаешь? — Ещё не решил, — соврал Вэнь Линчжи. — Поэтому и спрашиваю. Это было первое и последнее, что он сказал лично о себе. С каждым новым специалистом Вэнь Линчжи всё лучше понимал, как устроена эта игра. К третьему психологу он уже и сам научился искусно манипулировать и уходить от неугодных вопросов так, что сам психолог начинал чувствовать себя виноватым, и при этом делал это самым вежливым способом. Так, на просьбу новой женщины рассказать о себе, он с учтивой улыбкой ответил: — Такая форма ведения терапии слишком напоминает мне исповедь и вызывает нежелательные ассоциации с прошлым. Не лучше ли выяснить всё в ходе диалога? Но диалог он по обыкновению уводил туда, где ему самому было удобно. Третий психолог сдался через месяц. Четвёртый продержался полтора. Пятый, молодой и амбициозный, решил, что сможет пробить броню этого странного мальчика, и в итоге сам ушёл в запой, о чём в районе ходили нехорошие слухи. Ближе всего подобрался последний. Вэнь Линчжи тогда было уже пятнадцать, и о психологии он и сам знал едва не столько же, сколько и те, что пытались ему помочь. Мужчина был немолод, носил старомодные очки в толстой оправе и пах нафталином, как старый шкаф, который давно не проветривали. Кабинет его больше походил на библиотеку, чем на место для терапевтических сеансов: стены от пола до потолка заставлены книгами, из окон льётся рассеянный свет сквозь кружевные занавески, на подоконниках — цветы. Похоже на гостиную викторианского романа. По мнению Вэнь Линчжи, он был из тех любителей выкачивать из клиентов деньги молчанием, выдавая это за психологическую практику, чтобы не прилагать лишних усилий. Вэнь Линчжи молчание выдержал. Ему было интересно, кто первым не выдержит и заговорит. Обычно это оказывался не он. Но мужчина попался упрямый, и не сдавался до самого конца. На первой их встрече Вэнь Линчжи просто заснул прямо в кресле. И сам себя этим подставил. Так в заключении впервые за пять лет появилась строчка о нарушении сна и признаках хронического недосыпа. Мужчина оказался настойчивее своих предшественников. Господин Линь — так его звали — не давил, не задавал прямых вопросов, не пытался залезть в душу с отмычкой напролом. Вместо этого он просто присутствовал. Сидел в своём кресле, пил чай, иногда делал пометки в блокноте, и ждал. Вэнь Линчжи это начало раздражать. — Вы всё равно ничего не добьётесь, — сказал как-то Вэнь Линчжи, нарушая молчание, которое длилось уже добрых полчаса. — Я не из тех, кто раскрывается перед посторонними. — А я не из тех, кто пытается раскрыть, — ответил мужчина. — Я просто здесь. Это моя работа — быть здесь. Если вы решите заговорить — я буду слушать. Если нет — что ж, мы просто посидим в тишине. Тишина тоже бывает целебной. Вэнь Линчжи фыркнул. — Целебной? Для кого? Для вас? Вы так неплохо зарабатываете на молчании. Психолог только опустил чашку на блюдце — фарфор звякнул с деликатным, почти музыкальным звуком — и поднял голову. Из-под очков в толстой оправе на Вэнь Линчжи смотрели спокойные, чуть усталые глаза. В них не было ни осуждения, ни жалости, ни того профессионального интереса, который так бесил парня в других специалистах. — Мой гонорар, — сказал он, — оплачен вашей тётей до конца года. Независимо от того, будем мы разговаривать или нет. Так что я в любом случае в плюсе. Это была честность, к которой Вэнь Линчжи не привык. Обычно психологи облекали тот же самый посыл в более благородные формулировки: «Я здесь, чтобы помочь вам» или «Наша работа требует вашего участия». Этот же просто признал, что получает деньги независимо от результата, и ему, по сути, всё равно. Это оказалось самым эффективным подходом. Не в том смысле, что парень как по волшебству раскрылся, словно цветок под солнцем этого терапевтического равнодушия. Вэнь Линчжи просто ценил своё время и, поняв, что с этим сухим стариканом ему сидеть ещё год, а играть по его правилам тот не собирается, решил провести это время если не с пользой, то хотя бы с интересом. Он зацепился за те самые книжные полки. Удивительно, но художественной литературы среди них оказалось едва ли не больше, чем материалов по психологии. Иногда Вэнь Линчжи брал какую-нибудь книгу прямо на сеансе от нечего делать и начинал читать, комментируя вслух. За год регулярных встреч Вэнь Линчжи перечитал почти половину библиотеки. Он делал это демонстративно, с вызовом, словно проверяя терпение психолога. Тот не возражал. Иногда даже рекомендовал что-то, и тогда они могли обсуждать прочитанное, превращая сеансы в подобие литературного клуба для самых несоциальных его участников. — Дориан Грей заплатил за вечную молодость, а взамен получил гниющую душу, — Вэнь Линчжи захлопнул потрепанный томик Уайльда и отложил его на подлокотник кресла. — Он хотел сохранить красоту, но в итоге сохранил только порок. Но проблема в том, что портрет не врал. Он показывал правду, которую сам Дориан отказывался видеть. Это не сделка с дьяволом. Это сделка с собственным самообманом. — Вы это к чему? — поинтересовался психолог. Вэнь Линчжи надолго замолчал. — К тому, что попытки сохранить нетленное ведут к уничтожению, — наконец подал голос Вэнь Линчжи и поднял взгляд на собеседника. — Что красота — это ложь. Что идеал недостижим. Неподвижность и застывание не связаны с чистотой, порядком и отсутствием греха. Совсем наоборот. Господин Линь тогда не совсем понял, к чему клонил юноша, ведь роман Уайльда изначально и не подразумевал попытки сохранить нечто возвышенное. Он был об обратном — о том, как низменность, выпущенная на свободу, пожирает всё на своём пути. Спустя месяц после этого диалога очередная запись неожиданно отменилась. — Твой психолог скончался, — сообщила тётя Сюй. — Найдём другого. Вэнь Линчжи почти не удивился. Возраст старика подразумевал, что он давно должен был нянчиться на пенсии с внуками, а не тратить свои нервы на трудных подростков. Обычная смерть от старости. Это должно было случиться рано или поздно. — Не нужно, — ответил он. Госпожа Сюй, которой и так надоело возить племянника по специалистам, не приносящим никакого практического результата, с лёгкостью согласилась и махнула рукой на эту затею, решив, что раз у мальчика нет явных отклонений, то и лечить нечего. Это был последний психолог в его детстве. Продолжать Вэнь Линчжи отказался вовсе не из дани несуществующей привязанности господину Линю, хотя тот и стал самым запоминающимся из всех. На самом деле юноша осознал, что больше не может почерпнуть ничего из этих бесед. Ещё до господина Линя он уже говорил больше посещаемых им специалистов и дальше предпочёл изучать их инструменты сам, без посредников. Вэнь Линчжи с головой ушёл в мир, где всё было разложено по полочкам, где каждый поступок имел причину, каждое слово — подтекст, а хаос человеческой души можно было если не излечить, то хотя бы описать стройной системой терминов и теорий. В этом мире не было места для бога, который допускает страдания, или для человека, который эти страдания причиняет во имя высшей справедливости. В этом мире была только логика. А с логикой Вэнь Линчжи умел договариваться. Но долго это не продлилось. Очень скоро клиническая психология исчерпала себя, а юноша так и не получил желанных ответов. Обычные человеческие реакции и установки начали казаться примитивными и простыми. Это было не то, что он искал и страстно жаждал познать. Он и не подозревал, что, выбрав криминальную психологию, признает собственную неизлечимость. Когда сон начал приходить с трудом, Вэнь Линчжи не придал этому значения. Все эти годы сон и так был для него лишь физиологической необходимостью, не приносящей ни отдыха, ни удовольствия. Что терять, когда и так было нечего? Но постепенно короткие провалы в темноту стали короче, тревожнее, а пробуждения — тяжелее. В какой-то момент он перестал различать, где заканчивается бессонница и начинается привычное состояние бодрствования, и просто принял это как новую норму. В университете никто не обращал внимания на режим сна сокурсников. Здесь все были взрослыми людьми, и личное пространство каждого было территорией, куда лучше не вторгаться без приглашения. Вэнь Линчжи ни с кем не сближался, держался особняком, и его привычка спать в самых неподходящих местах воспринималась скорее как ещё одна странность, коих у будущих психологов и так хватало. Да и среди студентов не считалось необычным спать на ходу. Больше половины потока хронически не досыпала, и это не принимали за что-то из ряда вон выходящее. Никто не знал, что он почти не спит по ночам. Что ложится, когда за окном уже сереет, а встаёт, когда солнце ещё не успело подняться над горизонтом. Что его тело, измученное хроническим недосыпом, начало давать сбои, которые он списывал на усталость или на погоду. Никто не знал, и никто не спрашивал. Только один человек вёл себя так, будто вообще не знал границ. Не обращая внимания ни на какие запреты, Лю Яньчжоу ворвался в его жизнь снова прямо с порога университетской аудитории, спустя годы после того, как Вэнь Линчжи покинул дом, который они вынуждено делили до совершеннолетия юноши. — Привет! — сказал он, широко улыбаясь и забыв, кажется, о существовании двери, в которую нужно было стучать. — Слыхал, ты теперь самый молодой кандидат наук на кафедре. Решил поздравить. Это был последний год обучения Вэнь Линчжи в магистратуре, и он уже подумывал о том, чтобы остаться преподавать, совмещая это с практикой в полиции. Идея поступить в аспирантуру только начала формироваться в его голове, а Лю Яньчжоу уже знал о его успехах. — Откуда... — начал было он, но сам себя оборвал. Вопрос был глупым. У семьи Лю были деньги, а у денег — глаза и уши повсюду. — Отец тобой гордится, — продолжал Лю Яньчжоу, проходя в аудиторию и хлопнув Вэнь Линчжи по плечу, как старого приятеля. — А я вот пришёл сказать, что если захочешь работать, обращайся. У нас в фирме всегда найдётся место для талантливого психолога. Особенно для того, кто знает, как обойти закон. Лю Яньчжоу выглядел так, будто и не взрослел вовсе. Всё такой же платиновый блондин, всё такие же дорогие безделушки, всё та же широкая, чуть нахальная улыбка, которая говорила: «У меня всё схвачено, а если нет — то я это куплю». Только шрам на правой ладони, оставшийся от той самой школьной ручки, побледнел, став почти незаметным, но не исчез. Последние слова осветили для Вэнь Линчжи многое. Его хотели приобрести, как дорогой и полезный инструмент. Не просто так Лю Яньчжоу проявил к нему интерес после стольких лет молчания. За это время он успел обрасти связями, научился управляться с папиным бизнесом и теперь подбирал в команду нужных людей. Вероятно, дядя Лю наконец начал подпускать сына к семейным делам. И первое, что пришло тому в голову — переманить на тёмную сторону сводного брата. — Я не работаю на семейный бизнес, — ответил Вэнь Линчжи, убирая его руку с плеча. — И никогда не буду. — О, — Лю Яньчжоу, казалось, ничуть не расстроился. Он только улыбнулся шире и развёл руками, словно говоря: «воля ваша». — Тогда, может, поужинаем? С тех пор его визиты стали регулярными, как обострение хронической болезни. Вэнь Линчжи научился их терпеть, как научился терпеть бессонницу и вечную усталость. В конце концов, даже самый неприятный звук со временем перестаёт раздражать, если слышишь его каждый день. К тому же, Лю Яньчжоу всегда платил за ужин. Однако вечер в частном клубе стал последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Вэнь Линчжи не знал, что весь этот день, от первой до последней минуты, был сплошным кошмаром. Он потерял сознание, едва коснувшись подголовника машины. И очнулся от того, что кто-то настойчиво тёрся мордой о его лицо чем-то мокрым и шершавым, щекоча щёку влажным носом и усами. Сначала он подумал, что это продолжение сна — слишком уж нереальным было ощущение: холодный, влажный кончик касался его скулы, подбородка, уголка губ, оставляя за собой липкую дорожку. Но потом раздалось требовательное «мяу», и реальность вторглась в его сознание окончательно. Он приоткрыл один глаз, сфокусировал взгляд на чёрной, блестящей шерсти и глубокомысленно изрёк: — Сюань У, ты чудовище. Сюань У, утомлённая ожиданием, когда её двуногий раб соизволит проснуться и выполнить свои прямые обязанности по насыщению её величества, сидела на подушке рядом с его головой и методично, с интервалом в несколько секунд, тыкалась носом в его скулу. Услышав вопрос, она замерла, посмотрела на него с высоты своего кошачьего величия и снова ткнулась, но уже с явным неодобрением. — Убирайся, — простонал юноша, пытаясь увернуться от очередной атаки. Кошка не убралась. Наоборот, поняв, что звуковые и тактильные атаки не работают, она принялась ходить по его груди, перебирая лапами с такой настойчивостью, будто пыталась вытоптать его как хорошее тесто для баоцзы. — Ладно, понял, — Вэнь Линчжи потянулся и сел на кровати, чувствуя, как всё тело протестует против такого резкого перехода из горизонтального положения в вертикальное. Вэнь Линчжи открыл глаза и понял, что потолок вовсе не тот, к которому он привык, не говоря уже о том, что он совершенно не помнит, как сюда добрался. Он помнил клуб, помнил вино, помнил женщину с ножом, помнил, как разговаривал с Ци Чанъи в машине, а потом... потом провал. Как будто кто-то щёлкнул выключателем, и свет погас. Как он здесь оказался? Он почти никогда не спал в спальне. Воротник расстёгнут, рубашка снята, на плечи накинуто одеяло. Очки аккуратно сложены на тумбочке. Кто-то разул его, раздел, уложил в постель и даже не забыл прикрыть. Что за нелепица? Голова слегка кружилась. Вчерашнее вино напоминало о себе тупой, ноющей болью в висках и сухостью во рту. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался серый утренний свет, падая на паркет косыми прямоугольниками. Рассвет над Шанхаем занимался медленно и неохотно, словно город, утомлённый бесконечной чередой дождей, решил сегодня выспаться за все предыдущие дни. Небо на востоке, над силуэтами пудунских небоскрёбов, лишь чуть посерело, обещая хмурый, неуютный день, но пока ещё не решалось окончательно проснуться. Вэнь Линчжи откинул одеяло и, перешагнув через Сюань У, которая немедленно заняла освободившееся тёплое место, побрёл в ванную. Холодная вода помогла. Он стоял, опёршись руками о раковину, и смотрел в зеркало на своё отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами и растрепавшимися волосами, которые он даже не пытался уложить. Очки остались на тумбочке, и в мутном отражении он почти не видел деталей, только общие очертания: острые скулы, тонкие губы, линию подбородка, заострённую, словно лезвие. Сюань У, устав ждать, пока хозяин придёт в себя, просочилась в ванную и принялась тереться о его лодыжки, издавая всё более настойчивые звуки. — Сейчас, — буркнул Вэнь Линчжи, вытирая лицо полотенцем. — Дай хотя бы зубы почистить. Кошка, разумеется, не дала. Она продолжала свою осаду, пока он плескал воду в лицо, чистил зубы и натягивал халат, который висел на крючке за дверью. Только когда он открыл холодильник и достал банку с её кормом, Сюань У на мгновение затихла, устремив янтарные глаза на банку с выражением, которое можно было прочитать только как «наконец-то, тупица». Вэнь Линчжи выложил корм в миску, плеснул свежей воды в поилку и только после этого позволил себе выйти в гостиную. И замер прямо в проходе, увидев Ци Чанъи. Тот спал, закинув одну руку за голову, пока вторая безвольно свисала с края. Диван, на котором он расположился, точно не предназначался для сна, и был чуть узковат для мужчины его комплекции, поэтому лежать на нём целую ночь представлялось ужасно неудобным. Капитан Ци, собственной персоной, проспал всю ночь в его квартире. Рубашка измялась, выправившись из брюк, волосы растрепались, и несколько прядей пересекали лоб, щекоча кожу своими кончиками. Резкая линия идущих вразлёт бровей немного опустилась от измождения, делая лицо не таким строгим, каким оно было во время бодрствования. Непобедимый капитан Ци выглядел совершенно разбитым. Вэнь Линчжи окончательно запутался. Он потёр глаза, но странное видение так и не исчезло, ввергнув юношу в полное непонимание. Что же всё-таки произошло после того, как он сел в машину? Юноша никак не мог вспомнить. Сюань У, покончив с завтраком, бесшумно просочилась в гостиную и направилась к дивану с плохими намерениями. Вэнь Линчжи, заметив это, поспешил подхватить её на руки. Та дёрнула хвостом и возмущённо мяукнула, пытаясь вывернуться из плена. — Тихо, — прошептал Вэнь Линчжи, прижимая кошку к груди. — Не буди. Сюань У никак не могла успокоиться и продолжала извиваться и бить хвостом, задевая им его запястье. Кошка явно не разделяла его стремления к тишине и, наоборот, норовила выдать миру всё, что думает о нарушении порядка в её владениях. Потеряв терпение, она царапнула его сквозь халат. — Я тебя сейчас выкину, — сказал Вэнь Линчжи, глядя на животное в упор. Сюань У посмотрела на него с бездной кошачьего презрения и громко чихнула прямо ему в лицо. В конце концов, наглое животное было беспощадно выставлено за дверь спальни. Кошка, оказавшись за дверью, принялась скрести когтями по дереву, издавая звуки не хуже работы перфоратора. Юноша бросил взгляд на диван — капитан даже не пошевелился. Поразительно. Спит крепче убитого. Вэнь Линчжи вытер лицо рукавом халата и, вернувшись в гостиную, приблизился к дивану, стараясь ступать бесшумно. Оценив обстановку вблизи, он обнаружил на журнальном столике примостившийся телефон, ключи и пачку сигарет. Непорядок. Всё это было совершенно неправильно и кричало о грубом вторжении. С каких пор он стал настолько гостеприимным? В какой момент его личное пространство, которое он так тщательно охранял, превратилось в проходной двор? Как он оказался в постели? Кто снял с него рубашку? Капитан? От этой мысли стало не по себе. Вэнь Линчжи никогда не отличался стеснительностью, но мысль о том, что кто-то раздевал его, пока он был без сознания, вызывала глухое раздражение. Словно его лишили контроля над собственным телом, а он этого не выносил. У каждого своя жизнь, и вламываться в чужую без приглашения — последнее дело. Ци Чанъи, видимо, считал иначе. Эта мысль была настолько чужеродной, что Вэнь Линчжи не знал, как её обработать. Она не вписывалась ни в одну из его теорий, не подчинялась логике и не поддавалась анализу. Это была не профессиональная забота — коллеги так не делают. Не дружеская — они не были друзьями. Не романтическая — этот вариант был до того абсурдным, что Вэнь Линчжи отмёл его даже не рассматривая. Оставалось только одно: Ци Чанъи был просто хорошим человеком. Тем, кто не мог пройти мимо чужой беды, даже если эта беда имела форму заснувшего в машине консультанта с хроническим недосыпом и парочкой глотков вина в крови. Вэнь Линчжи не знал, что делать с такими людьми. Ци Чанъи на диване зашевелился, привлекая внимание. Чуть дёрнул плечом, повёл им, будто пытаясь съёжиться. Он позаботился о том, чтобы юноша не замёрз во сне, но сам так и лёг в мокрой одежде. Похоже, ему холодно? Вэнь Линчжи огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно его укрыть. Взгляд наткнулся на одиноко свисающий со спинки дивана платок. Юноша колебался лишь секунду, прежде чем протянуть руку. Старая шершавая ткань, испещрённая редкими затяжками от кошачьих когтей, зашуршала и заструилась в пальцах, раскрываясь. Взметнувшаяся пыль закружилась в полосе тусклого солнечного света, заливающего паркетный лакированный пол. Вэнь Линчжи опустился на корточки рядом с диваном, и платок лёг на Ци Чанъи мягким, почти невесомым облаком. Сквозь сон мужчину окутал запах чего-то давно забытого и оттого уютного. Почувствовав долгожданное тепло, он наконец перестал ёрзать, затихнув. Тишину разорвал резкий, требовательный звонок телефона. Он завибрировал на журнальном столике, заставив экран вспыхнуть холодным светом в сером рассвете гостиной. Вэнь Линчжи едва не подскочил от неожиданности, словно его застали за чем-то непристойным. Приложив немалые усилия для сохранения чужого сна, он не хотел, чтобы его старания пошли прахом. Ещё меньше ему хотелось, чтобы Ци Чанъи проснулся прямо сейчас и застал его за сомнительным занятием в виде укрывания спящих капитанов полиции. Поспешно он поднял трубку, обрывая шум. — Слушаю, — тихо сказал Вэнь Линчжи. — Вэнь Линчжи? — с несвойственным недоумением прозвучал на той стороне голос Хань Инцзе. — Где Ци Чанъи? И почему ты шепчешь? Юноша развернулся и опустился на пол рядом с диваном, прислонившись к его краю спиной. — Капитан спит, — невозмутимо объяснил он. — Ответ на второй вопрос тот же. Хань Инцзе не знал, выдохнуть ему с облегчением от того, что эти двое никуда не влезли и вроде бы в порядке, или насторожиться. — Спит? — переспросил он. — А вы сами где? — У меня дома. На той стороне повисла такая выразительная пауза, что Вэнь Линчжи мог бы в ней утонуть. Потом заместитель издал многозначительное «О», подумав, что на самом деле ещё очень далёк от постижения пути стоицизма, и ему стоит практиковаться больше. С другой стороны, он сам посоветовал Ци Чанъи затащить психолога в квартиру. Только вот что-то пошло не так. Вэнь Линчжи ничего в образовавшейся ситуации не смущало. Он откинул затылок на край дивана, наблюдая за тем, как солнечный луч медленно ползёт по паркету, подбираясь всё ближе. Через волосы юноша почувствовал тепло чужого тела сзади. — Господин Хань, у вас что-то срочное? Если есть что сказать, говорите, я потом передам. Если нет, то перезвоните позже. Хань Инцзе на той стороне откашлялся, ни то пытаясь прочистить горло и собраться с мыслями, ни то давя неуместный смех. — А, да... У нас новая информация по убитому, — начал он, но тут же споткнулся об свои же слова. — Погоди-ка, а ты разве консультируешь по этому делу? Ещё вчера ты был свидетелем, что изменилось? Вэнь Линчжи приглушенно фыркнул. — Вчера это никого не волновало. Разве после всего, что я уже знаю, есть разница? Хань Инцзе родился вовсе не вчера и не был наивным дураком. Хотя его трудно назвать ответственным с первого взгляда, но рисковать и наживать себе проблем и лишнюю головную боль из-за разглашения материалов дела направо и налево он не собирался. — Вэнь Линчжи, я не скажу тебе ни слова, пока... — Пока я не оформлю контракт на консультацию по новому делу? — закончил за него Вэнь Линчжи. — Это можно устроить. Директор Ян подпишет в течение дня, если вы согласуете бюджет и... Речь юноши оборвалась на полуслове возникшим на диване шорохом. Тепло сзади исчезло, и затылок защекотал холодок. Он собрался повернуться и взглянуть, но чья-то рука легла ему на плечо, не дав оторвать спину, а хриплый ото сна голос обжёг ухо тёплым воздухом: — Шустрый ты. Только пришёл в себя, а уже строишь планы по обдиранию бюджета и пытаешься вытянуть из моего заместителя информацию по делу, да ещё по моему телефону. Не слишком ли это нагло даже для тебя? Разом на юношу хлынула лавина ощущений, активировав почти все органы чувств. Поскольку сам он сидел на полу, поднявшись, капитан возвысился над ним могучей скалой. Чужое прикосновение сквозь тонкую ткань халата, жар дыхания, обдающего его ухо при каждом выдохе — всё это немедленно возмутило и без того находящегося в замешательстве психолога своей бесцеремонностью. Сознание взбунтовалось раньше, чем мозг успел обработать сигналы, и юноша зло выпалил: — Сказал человек, который вломился ко мне в квартиру посреди ночи без приглашения и раздел. Это я наглый? Он совершенно забыл о прижатом к уху телефоне, где на линии всё ещё висел Хань Инцзе. Осознание пришло слишком поздно, чтобы можно было что-то исправить. Кровь отлила от лица и прилила к щекам, окрашивая их в тот же лихорадочный румянец, что и вчера, только теперь — от стыда, а не от алкоголя. Ци Чанъи не убрал руку с его плеча. Наоборот, она как будто приросла, тяжёлая и горячая, и Вэнь Линчжи казалось, что сквозь ткань он чувствует каждую линию чужой ладони. Капитан наклонился ещё ниже, и дыхание его коснулось уже не уха, а шеи, обжигая открытую кожу там, где воротник халата расходился в стороны. — Почему так ядовито? Разве ты наконец не выспался? Ты такой неблагодарный, профессор Вэнь. Я начинаю переживать за твоих студентов. Злой преподаватель то ещё горе. Как бы ты не завалил половину потока. Превозмогая смятение, Вэнь Линчжи повернул голову, встречаясь с ним взглядом. Между их лицами осталось не больше пары сантиметров, и оба чувствовали горячее дыхание друг друга. — В вашем возрасте да с такой работой опасно нервничать, капитан. Но не переживайте, если вас хватит инсульт, я обязательно раскошелюсь и зажгу для вас ровно три палочки благовоний. Ци Чанъи недовольно прищурился, но не успел ответить, потому что из динамика телефона, который Вэнь Линчжи так и держал в руке, донёсся деликатный кашель Хань Инцзе: — Я, пожалуй, перезвоню позже. Когда вы оба... проснётесь окончательно. — Я уже давно проснулся, — поспешно сказал в трубку Ци Чанъи, выхватывая телефон из пальцев психолога. Голос его, только что низкий и с хрипотцой, мгновенно обрёл командирские нотки. — Докладывай. Повисла короткая пауза, во время которой Хань Инцзе, вероятно, решал, стоит ли свернувшуюся в клубок утреннюю идиллию разбивать суровой реальностью уголовного розыска. Профессионализм победил. — Вчера вечером, за два часа до убийства, — начал заместитель, — Лэй Шэн обналичил со своего счёта крупную сумму — двести тысяч юаней. Деньги до сих пор не найдены. На месте нет, на теле нет, в машине нет. Ци Чанъи оставил Вэнь Линчжи и сел прямо, потирая переносицу. — Для чего шестёрке такие деньги? — В том-то и дело. Официально места работы у него нет, других легальных доходов тоже. Откуда деньги? И куда они делись? Двести тысяч — сумма не такая уж большая по меркам шанхайского частного клуба, но для человека без официального дохода — целое состояние. Так уж невинна женщина? Или она просто случайно оказалась не с тем человеком? Случившееся всё меньше походило на пошедший не по плану романтический вечер и бытовой конфликт. — Адрес его есть? — спросил капитан. — Квартиру проверяли? — Как раз еду туда, — ответил Хань Инцзе. Ци Чанъи удивлённо поднял брови. — Уже? Когда ты успеваешь? В трубке послышался шум мотора и сигнал поворотника, прежде чем заместитель ответил: — Это не я успеваю, а ты опаздываешь. Спать надо меньше. Уже половина десятого. И да, ты снова должен мне обед за то, что я прикрываю твою задницу. Ци Чанъи бросил взгляд на часы и широко распахнул глаза, подрываясь с дивана. Шерстяной платок, которым Вэнь Линчжи так заботливо его укрыл, сполз бесформенной тряпицей, забытый. — Сколько?! Со всей этой ночной вознёй он совсем забыл о будильнике! — Можешь не торопиться, — важным тоном сказал Хань Инцзе. — Я тебя всё равно уже отмазал. Сказал, что ты с утра на оперативном осмотре места, а Вэнь Линчжи даст показания позже. Так что у тебя есть час, чтобы привести себя в порядок и не позорить отдел своим помятым видом. — Ты... — начал было Ци Чанъи, но Хань Инцзе уже отключился. Едва капитан убрал телефон, как услышал со стороны приглушённый смех, и обернулся. Смех вырвался у Вэнь Линчжи негромко, почти беззвучно, но с таким неприкрытым весельем, что его плечи вздрагивали. Утренний свет, пробивавшийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, золотил края его тёмных волос, и в этом обрамлении он выглядел почти невинным, если бы не острый, насмешливый изгиб губ. Только что разбуженный капитан Ци, в помятой рубашке, выбившейся из брюк, и со следами дивана на щеке, представлял собой картину настолько комичную, что психолог на мгновение забыл о своём раздражении, рассмеявшись. Ци Чанъи замер, застигнутый врасплох этим редким, почти запретным зрелищем. — Чего смеёшься? Не вижу ничего смешного. Юноша быстро справился с собой, уняв дрожь в плечах, хотя уголки его губ всё ещё предательски подрагивали. Удовольствие от созерцания деградации капитана было столь велико, что Вэнь Линчжи почти простил ему вторжение в личное пространство. — Капитан, вам бы в душ. В голосе Вэнь Линчжи прозвучала такая елейная забота, а в глазах плясали чертики, что Ци Чанъи захотелось схватить его за воротник и хорошенько встряхнуть. Но он сдержался, лишь бросил на психолога убийственный взгляд, подхватил свои вещи и направился в ванную, на ходу бросив: — Если не умеешь готовить, то хотя бы поставь чайник. Это же ты можешь сделать? Хлопок двери прозвучал как финальный аккорд в утренней симфонии абсурда.