Взывая к Хладной Гавани

      Метель стоит стеной, застилает взор и силится сбить одинокую человеческую фигурку с ног. Мужчина как в бреду идёт вперёд, вопреки ветру и сугробам по колено, он в одних лишь штанах, а лицо пустое, словно он разом потерял смысл жизни. Он не чувствует холод крайнего севера, который погубит любого нормального человека, будь то закалённый северянин или приезжий южанин. Ни малейшего озноба снаружи…       Только гибельный потусторонний холод внутри.       Человек останавливается, распахивает руки, подставляет себя воющему ветру и летящему снегу. Ничего. Снова бредёт. Падает на колени, зарывается в снег, сыплет белую массу себе на голову и плечи. Он так отчаянно надеется ощутить холод кожей, но застывает скорбным плакальщиком, когда единственным холодом остаётся лишь тот, что терзает душу и внутренности. Он сидит долго, бездумно смотрит на белоснежный покров и не замечает, как его заносит метель.       А потом выкапывается из снега и бредёт дальше.       Запад… ему нужен запад… город, столица, храм…       Рука сжимает амулет Стендарра на шее, одеревеневшие губы шепчут привычные молитвы. Когда-то они были светом привычным, как солнце днём и луны ночью, когда просто знаешь, что он есть и от того спокоен. На войне молитвы разгорелись камином в зиму, обрели больший вес и значимость, помогали порой держаться на плаву в хаосе вокруг. Но сейчас молитвы обращаются криком отчаяния, огнём надежды на то, что что-то можно исправить.       Ведь если боги не помогут, то кто?..       И человек бредёт сквозь снег, не чувствуя морозов, не чувствуя усталости, не чувствуя голода и жажды. Дикие звери его тоже не трогают. По пути он видит стаю волков, которая смотрит на него, но бежит, поджав хвосты. Инстинкты гонят их прочь от твари, которая не должна принадлежать этому миру, но топчет его ногами.       Мужчина не рад лёгкому пути, тот лишь сильнее вгоняет в отчаяние. Как будто сам мир отвергает его, отказывается признавать тем, кем он должен быть.       Человеком. Нормальным. Живым.       Он тварь.       Он в ужасе.       Он не просил о таком, но другим тварям то было неважно. Они настигли разведчиков, спрятавшихся на ночь в расселине, казалось, непогода снаружи им нипочём, они подобны были страшным призракам из снега и тени, только угли глаз тлели у этих теней. Стрелы не помогли, мечи им нипочём.       Мужчина не помнит, как именно всё было, только боль в шее и пелену темноты. Проснулся уже у своих, в полевом лагере, говорили: сам добрёл по снежной пустоши. Только он, никто больше. Говорил бессвязно, рухнул на границе, его оттащили в палатку к раненым, где он валялся в лихорадке незнамо сколько.       Ясность сознания возвращается, когда он осознаёт себя над раненым товарищем. Рот оскален, в груди странное сосущее чувство и могильный холод, а парень, с которым неделю назад пил медовуху с одной бутылки, кажется сочным стейком для голодавшего неделю.       «Вампир!» — чей-то крик совсем рядом. Блеск клинков. Топот солдатских ног. Мужчина вырывается из палатки, бежит босым в одних штанах. Прочь от своих, туда, в снежные пустоши, подальше от криков и клинков, подальше от ложных иллюзий ароматных стейков.       Пока не натворил беды.       Он о вампирах слышал, но не думал. Это как слушаешь страшную сказку, но не принимаешь всерьёз, ведь она где-то там далеко, тебя не касается, быть может, даже не существует. Мерзкие кровососы были ему такой сказкой.       Теперь он один из них.       Но мириться не хочет и бредёт сквозь метель на запад в храм богов, истово веря, что там ему помогут. Он молится всю жизнь, почитает их с малых лет, не нарушает их законов.       Они ему помогут.       Ведь он верит.       И не слушает погребальную песнь метели.