Взывая к Хладной Гавани

      — …Стендарр, Акатош, Кинарет, Аркей, Мара, Дибелла, Зенитар, Джулианос… прошу вас о спасении…       Едва слышный шёпот срывается и срывается с губ, раз за разом одна мольба о помощи. Безумный взгляд сокрытых капюшоном глаз бегает от алтаря к алтарю, сердце застыло в груди, но душа трепещет в волнении и надежде. Мужчина приходит сюда раз за разом, каждый вечер выбирается из своего тёмного закутка, приходит в храм и молит о спасении. Каждая мольба всё надрывнее, каждый путь до храма всё сложнее. Потусторонний холод захватил тело с головы до пят, сосущая жажда внутри разверзлась бескрайней бездной, а вокруг так много сочных стейков!..       «Нет, это люди, меры, нельзя!» — каждый раз кричит про себя мужчина, но крики его всё тише и тише. Слух остёр нечеловечески — и слышит биение сердец жрецов неподалёку, слышит, как бежит по их телам горячая-горячая кровь, которой так хочется залить ненавистный холод. Обоняние от слуха не отстаёт, чувствует запахи жизни, запахи полных крови тел. А глаза заволакивает красная пелена подступающего безумия, которое заставит обнажить клыки.       Мужчина щурится и скрючивается на скамье, зажимает руками уши, пытается зажать коленями нос.       Нет.       Нет.       Нельзя.       Ни капли.       Если он поддастся, то примет тёмную природу твари и боги от него отвернутся. Пока он держится, пока борется с чудовищем внутри, он показывает свою силу, свою волю, что он всё ещё человек, не тварь.       Он клыком не тронул разбойника, с которого снял одежду. Не покусал карманника в переулке Солитьюда. Не набросился на стейк… людей на улице. Делал всё, чтобы сдержаться. Ночью молитва, днём от первого луча до последнего борьба с собой. Он не проиграет, он докажет, что достоин спасения. Он приходит и молит, молит, молит.       Но в ответ ничего. Храм богов чувствуется чужим домом, в который он пришёл грабителем, а алтари — холодными булыжниками. Такими же пустыми и немыми. А ведь ему много не надо, не немедленного исцеления, так хотя бы намёка к нему, путеводную ниточку, по которой можно пройти!       Сердца. Кровь. Стук. Бег. Рядом шелестят лёгкие шаги. Жрецы сначала предлагали помощь, он отказался. Боялся, что набросится, останься они рядом слишком долго… или что погонят тёмную тварь прочь и закроют двери.       Нет. Нет.       Не слушать стук, не чуять аромат.       Жрец-болван стоит и пялится, уходи, прочьпрочьпрочь, Стендарр, сжалься!       Мужчина шипит, рывком кидает себя к алтарю, смотрит на литой рог до рези в глазах, тянет трясущиеся руки.       — Ты же хранил меня на поле боя и вне его… — хрипит он, яро надеется, что бог наконец-то смилостивится, снизойдёт до верного своего почитателя, не оставит наедине с проклятым холодом в груди. — Я же молюсь тебе всю жизнь… почему ты в ответ не можешь посмотреть на меня хоть раз?..       В ответ тишина. Равнодушное молчание холодного алтаря.       Скрежет зубов. Ненавистные клыки во рту ощущаются кузнечными клещами. В который раз мужчина хочет вырвать их, будто бы это ему хоть как-то поможет.       А если бросить их Стендарру, хоть это привлечёт его внимание?..       Рука уже у рта, но мужчина останавливает, хрипло и безумно смеётся. Сжимает кулак и с силой бьёт по каменному полу.       — Ты же снова промолчишь, я знаю. Тебе плевать…       Удар. Камень. И боль — единственный ответ храма богов.       — …мне было пять, когда я впервые к тебе пришёл…       Удар. Боль.       — …я следовал твоим заветам…       Удар. Боль.       — …я был справедливым…       Удар, боль, удар.       — …даже на войне я делал всё, чтобы не лить крови больше, чем надо…       Удар, боль, боль, боль, удар…       — …да я даже о пленниках заботился не потому, что приказали, а потому, что это милосердно…       Ударударудар, нет боли, нетнетнет!       — Так почему ты меня игнорируешь, а?! Не смей молчать, как будто я пустое место!       Злой рык, что не может принадлежать человеку, разносится под сводами.       А Стендарр всё равно молчит.       Становится так пусто внутри, что даже холод и бездна теснятся. Мужчина смотрит на рог и как никогда ясно понимает: это всё. Молчание — единственное, что он получит. Боги не протянут ему руку помощи, когда нужны больше всего.       Они бросают его наедине с тварью и подступающим безумием.       Шелест шагов, негодующий выдох.       — Довольно, дом богов не место для гнева и ругани! — голос женский, юный. Жрица возмущена вспышкой мужчины, осмелилась приблизиться, чтобы заявить: — Мне кажется, с тебя довольно. Боги не снисходят до каждого, и если…       — Хочешь сказать, что я недостоин? Даже после того, как ради них теряю рассудок? — мужчина вскидывается, во тьме капюшона тлеет свет янтаря, в свете свечей сверкают клыки. — Недостоин, да?       Жрицу охватывает страх, она отшатывается — сразу узнаёт тварь, выглянувшую из-за маски. Её рот раскрывается в крике, но тот застревает в горле.       Которое пережимает сильная рука.       — А на тебя они обращают внимание? Ты же их жрица, должны! — мужчина скалится ей в лицо. Впервые за долгие дни его разум чист и ясен, но в нём не горит ничего, кроме всепоглощающей ярости. — Тебя они, наверное любят, да? Тогда, быть может, они посмотрят на меня, если я сделаю так?       И бьёт жрицу лбом о край пьедестала с рогом, не слышит испуганного писка, не чувствует скребущих по запястью пальцев. Он бьёт, чувствует — обмякла. Смотрит на блестящую жидкость на остром краю.       Он с силой опускает голову жрицы на торчащий рог. Чувствует, как тот входит ей в глазницу, улыбается безумно, хриплые кашляющие звуки срываются с его губ, они должны быть смехом, но кажутся жутким агонизирующим воплем.       Красная пелена затапливает взор, а лёгкие раздирает от насыщенного запаха крови. Мужчина подаётся вперёд, вонзает клыки в шею и жадно-жадно пьёт. Краем разума он осознаёт происходящее, но больше не противится. Его бросили. Надежда погибла. Ему нечего терять.       Жрица мертва, насажена на рог алтаря, её кровь пьёт вампир в самом сердце храма — на такое Стендарр тоже смолчит?       О нет, на этот раз он соизволит опустить взор с сияющего Этериуса!       Вампир пьёт кровь и чувствует его гнев, чувствует, как как его начинает жечь, угрожать, гнать прочь. Он отрывается от шеи и позволяет издевательскому хохоту, в котором пляшут нотки истерики, разнестись под сводами. Широкий весёлый оскал окровавленного рта не может принадлежать вменяемому человеку, но он бесконечно идёт твари, и тварь его принимает.       — Посмотрел, только подумайте! Только кровь тебя привлекает, да? Сияющий ты лицемер! Я тебя просил — ты молчал, а теперь соизволил посмотреть только для того, чтобы прогнать? Да ты выкинул меня, как только я стал таким, ты мне даже шанса не оставил, приговорил заочно, это твоя справедливость? Это твоё милосердие? Сдохнуть вне зависимости от вины?       Он слышит множество ног, понимает, что жрецы сбегаются на шум, что они поднимут крик. Срывает голову жрицы с алтаря, чтобы в последний раз взглянуть на рог бога милосердия. Покрытый кровью, с зацепившимися кусочками мозга, вампир поймал себя на мысли, что так даже красивее.       Правдивее.       — А я не сдохну всем вам на зло.       Он срывает с шеи амулет, швыряет на алтарь и убегает в тёмные объятия ночи.