My Tears On Your Grave

Илья Малинин на вершине мира. Золотые медали. Мировые рекорды. Аплодисменты на всю арену в городах, которые он раньше видел только по телевизору. Аэропорты сливаются в одно целое, гостиничные номера неотличимы друг от друга, толпы на трибунах достаточно громкие, чтобы заглушить все, что он не хочет слышать. Он может поехать куда угодно, так происходит, когда ты становишься лучшим. Но есть одно место, которое он избегает. Не город. Не каток. Дом. Потому что дом когда-то был местом, но потом стал девушкой с любимыми глазами, доброй улыбкой и именем, вырезанным в камне. Её смерть была быстрой, внезапной. Несчастный случай был таким, что не было ничего, на что можно было бы указать, никого, кого можно было бы обвинить. Возможно, это самое худшее, потому что Илья всё равно пытается. Он прокручивает это в голове во время долгих полётов, в тихих раздевалках, в секундах перед началом музыки, ища что-то, на что можно было бы свалить вину. Судьба. Время. Расстояние. Себя. Он был за полмира от дома, когда это произошло, стоя под яркими огнями и получая аплодисменты от незнакомцев. Он не помнит выступление. Только последствия: кто-то отвёл его в сторону, голоса слишком тихие, слишком осторожные. "Мне так жаль. Она любила тебя, знаешь." Эти слова застревают где-то глубоко, навсегда. Как будто он мог бы в этом сомневаться, как будто это облегчает ситуацию. Арена всё ещё разрывается, когда он выходит с льда. Ещё одно золото. Конечно. Кто-то машет ему флагом перед лицом, кто-то другой кричит его имя, камеры вспыхивают, как будто он что-то недосягаемое. "Улыбнись, Илья!" Он делает это автоматически, потому что теперь это то, в чем он хорош —притворяться, что всё в порядке. Позже, в тишине раздевалки, кто-то спрашивает: "Ты едешь домой после этого или сразу на шоу?" Дом. Это слово звучит неправильно. Он уставился на свои коньки. "Я могу поехать куда угодно," — говорит он, голос плоский, почти далекий. Никто по-настоящему не слушает. Они уже переходят к другим темам: перелеты, спонсоры, расписания. Он нервно сглатывает, говоря тише на этот раз. "Просто не домой." Люди продолжают говорить ему о том, чего бы она хотела. Она бы гордилась тобой. Она бы не хотела, чтобы ты останавливался. Она бы хотела, чтобы ты был счастлив. Он ненавидит это. Ненавидит то, как они произносят её имя, как будто знали её лучше. Как будто могут говорить от её имени, как будто всё это — то, что она сама бы выбрала. «Ты этого не знаешь», — резко отвечает он, так, что в комнате воцаряется тишина. Потому что они не знают. Потому что её здесь нет, чтобы сказать это самой. Мысль приходит уродливой, медленной, а за ней следует чувство вины. Как будто у неё был выбор. Как будто он не был тем, кто всегда уезжал первым, лишь бы быстрее оказаться в кольце ее хрупких рук. На её похоронах на нам была цепочка, которую она подарила ему. В тот момент он не задумывался об этом. Она просто была там, как всегда, лежа на ключице, знакомая, постоянная. Он стоит среди людей в чёрном, слушая слова, которые не кажутся реальными, глядя на что-то, что выглядит слишком темным, чтобы принадлежать ей. Кто-то снова говорит, на этот раз тише: «Она любила его. До последнего дня своей жизни». Челюсть Ильи сжимается. Он знает. Он знает по тому, как она смотрела на него с трибун, по тому, как ждала его после тренировок, по голосовым сообщениям, которые он до сих пор не смог удалить. Он знает. Просто не знает, что с этим делать. Позже он понимает, что он носил. Что-то, что она ему дала, всё ещё обвивает его шею, когда они опускают её в землю. Он не снимает это после этого, ни на пьедестале, ни на интервью, ни когда спит. Снять это означало бы признать, что её действительно нет. Он ненавидит ночь. Сон больше не приходит легко, не без помощи, не без неё. Поэтому он лежит в темноте, телефон слабо зажат в руке, повторяя одно и то же голосовое сообщение снова и снова. Ничего важного. И от этого становится еще хуже. «Я на катке, где ты?» «Ты снова забыл свою куртку». «Позвони мне, когда приземлишься, хорошо?» Её голос заполняет тишину, мягкий и знакомый, как всегда. Колыбельная, которую ему не следовало сохранять. В плохие дни он перематывает назад просто чтобы снова услышать, как она произносит его имя. Иногда в те ночи, когда тишина кажется слишком тяжёлой, когда расстояние между тогда и сейчас растягивается слишком далеко, он отвечает. «Да, я знаю», — бормочет он однажды, крепко зажмурив глаза. «Я здесь». Как будто она ждёт ответа, как будто она ответит так, будто находится на другом конце провода. Но записи в переписке не меняются. Однажды ночью его телефон разряжается. Он просыпается в панике, шаря вокруг себя в поисках устройства, сердце колотится слишком быстро, что-то близкое к страху сжимает грудь, прежде чем логика берёт верх. Это всего лишь телефон. Не она. Никогда не она. Это мелочи разрушают его. Он всё ещё тянется к нему после каждого выступления, палец зависает над её контактом, прежде чем реальность снова оседает в сознании. Всё еще смотрит в толпу, ища лицо, которого он не найдёт. Всё ещё заказывает два кофе по утрам из привычки, прежде чем тихо выбрасывать второй. Это теперь в его костях. Отсутствие. Пустота. Что-то, что не исчезает, не смягчается — просто углубляется. Как будто его тело глубоко в костях забыло, как существовать без неё. Однажды он пытается вспомнить точный звук её смеха и с ужасом осознаёт, что он уже исчезает из памяти. Он не возвращается. Ни в дом, ни на каток, где она раньше всегда была вместе с ним. Ни на улицы, которые слишком хорошо помнят её. Вместо этого он продолжает метаться. С соревнования на соревнование. Из страны в страну. Куда угодно, только не туда. Потому что остановка означала бы почувствовать. У него уходит много времени. Дольше, чем кто-либо думает, что должно быть. Но однажды, без предупреждения, никому не сказав, он возвращается. Не домой. К ней. Там тихо. Нет камер. Нет аплодисментов. Никакого шума, за которым можно было бы спрятаться. Только он и реальность, от которой он так долго убегал. Он медленно опускается на колени, как будто земля может провалиться под ним, прижимая лоб к холодному камню. Впервые за месяцы — может быть, за годы — он не лучший в мире. Он просто мальчик, который не успел вернуться вовремя. «Я сделал это», — начинает он, голос дрожит, едва ли громче чем шёпот. «Всё, о чём мы говорили, я сделал это». Тишина отвечает ему. «Я думал, это будет ощущаться по-другому. Но не так.» Его руки сжимаются в траве. «Я могу пойти куда угодно», — шепчет он, слова пустые теперь, лишённые смысла. Куда угодно. Но не назад, не домой. Не к той версии её, которая смеялась на трибунах, которая звала его по имени, которая заставляла всё казаться таким светлым. Потому что дом никогда не был местом. Это была она. И она любила его, он знает, что любила до самого конца. Это то, что останется навсегда. Это то, что причиняет наибольшую боль. Существует тысяча версий того дня, когда Илья Малинин успевает вернуться вовремя. Он хотел бы жить в каждой из них, кроме настоящей. Но вместо этого проводит свою жизнь в поисках мест, которые не напоминают ему о ней, и всё равно находит её повсюду.