Феанаро в Ангбанде

В чертогах Мандоса время застыло густым серым туманом, в котором вечно звучат отголоски былого величия и древней боли. Феанаро, чей дух все еще пылал тем неукротимым пламенем, что когда-то сожгло его плоть в Митриме, стремительно расхаживал по зале, подобно запертому в клетке зверю. Его шаги не рождали звука на холодном полу, но само его присутствие заставляло тени дрожать. Напротив него, прислонившись к монолитной стене, неподвижно стоял Маэдрос. Его фигура казалась изломанной тенью того могучего воина, что когда-то вел войска в бой. В его глазах, некогда сиявших чистым светом Амана, теперь отражалась лишь бесконечность стылых ветров над Тангородрим и невыносимый жар той лавы, в которую он погрузился в финале. Феанаро резко остановился и ткнул тонким, властным пальцем в грудь старшего сына. Его голос, вибрирующий от сдерживаемого презрения, разрезал тишину чертогов. — Вы называли себя моими сыновьями? Вы клялись моей кровью и моим именем, — начал он, и в его словах закипала ярость. — Смертный и синдарская девчонка вошли в самое логово Врага. Они сделали то, на что у вас не хватило ни духа, ни хитрости. Они вырвали Камень из железной короны, пока вы топтались у границ, теряя время в междоусобицах! Маэдрос не шевельнулся, лишь его ресницы едва заметно дрогнули. Феанаро же продолжал, распаляясь все сильнее: — Вашей доблести хватило лишь на то, чтобы прирезать пару ваниар у валарского шатра? На это вы променяли вечность и право называться нолдор? И что вы сделали в итоге, когда Камни наконец оказались в ваших руках? Один ушел в море, другой — в пламя. А ты, Майтимо? Ты прыгнул следом, как последний трус, не выдержав веса собственной Клятвы! Я бы на твоем месте никогда так не поступил. Я бы держал этот свет, пока плоть не обратилась бы в пепел, но не отдал бы его стихиям. Маэдрос медленно, с трудом, словно преодолевая сопротивление веков, поднял взгляд. Его мертвые, выжженные глаза встретились с горящим взором отца. В этом взгляде была такая глубина страдания и опыта, что Феанаро на мгновение осекся. Старший сын казался теперь намного старше своего родителя — он был старше на целую эпоху, полную крови, предательства и безнадежности. — Ты не был на моем месте, отец, — произнес Маэдрос. Его голос звучал глухо, как камнепад в глубокой пещере. — Ни в Ангбанде, ни на скалах Тангородрима. Ты не висел над бездной, прикованный за запястье, пока скалы не стали твоими единственными собеседниками, а крики — единственной песней. Он сделал шаг вперед, и тень от его израненного тела легла на Феанаро, гася его яростное сияние. — Ты был мудр и велик, но ты сгорел сразу, в первой же битве, едва коснувшись берегов Средиземья. Ты оставил нам в наследство Клятву, ставшую удавкой, и ушел в эти холодные чертоги, оставив все последующие битвы нам. Мы донесли твой гнев до самого конца, отец. Мы выжгли свои души дотла, чтобы исполнить твою волю. Не смей говорить мне о выборе, когда у нас его не осталось с того самого дня в Тирионе. Феанаро открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в его горле. Впервые величайший из нолдор наткнулся на стену, которую не мог пробить его внутренний огонь. Перед ним стоял не послушный наследник, а израненный король, который прошел через ад, и принес оглушающее эхо пережитой боли сюда, в безмолвную пустоту обители мертвых.