Феанаро в Ангбанде

Феанаро стоял неподвижно, и пламя в его груди, прежде казавшееся ему солнцем, внезапно обратилось в горсть остывающего пепла. Он смотрел на Маэдроса, на эту живую руину, которую сам же и заложил в основание своего величия. Слова сына о том, что отец, погибнув в первой же битве, тем самым оставил детей расплачиваться по счетам, ударили сильнее любого меча. Впервые в вечности Феанаро почувствовал себя не героем и не мучеником. Он почувствовал себя дезертиром, бросившим свой пост. Этот стыд был жгучим, невыносимым, он разъедал его гордость изнутри. Величайший из эльдар не склонил головы, его спина оставалась прямой, но в глубине его духа, там, где раньше царила лишь железная воля, родилась отчаянная, яростная мольба. Он не просил пощады или утешения. Он обратился к пустоте чертогов, к самим Валар, с единственным требованием, которое звучало как приказ и мольба одновременно: «Дайте мне шанс! Дайте мне все изменить, какой бы ни была цена! Я не оставлю их в этой тьме!» * * * Мир вокруг него не просто исчез — он взорвался невыносимой, осязаемой болью. Феанаро очнулся от ударов о камни. Он чувствовал, как его тело волокут по острым выступам Анфауглит, и каждый толчок отзывался вспышкой в сломанных ребрах. Сознание плыло, он пытался нащупать рукоять меча, но руки были скованы тяжелым, ледяным железом, которое вгрызалось в кости. Вместе с этим на него обрушилась жгучая, пульсирующая боль от ударов бичей, нанесенных ранее. Глубокие борозды на спине и плечах горели так, словно в открытые раны залили расплавленное олово. Это не был жар его собственного пламени, это была изнуряющая мука плоти, которую он сам когда-то считал вторичной по сравнению с мощью духа. — Проклятые твари, — прохрипел он, пытаясь плюнуть кровью в нависшие над ним тени. — Вам не сломить дух Феанаро! Он дернулся, пытаясь высвободиться, и в этот момент порыв ледяного ветра с севера бросил ему на лицо спутанные, пропитанные пылью и кровью пряди его собственных волос. Феанаро замер. Его глаза расширились, когда он увидел их цвет. Они не были иссиня-черными, как вороново крыло, какими он знал их тысячи лет. Пряди, прилипшие к его окровавленной щеке, сияли тусклой медью — рыжие, цвета осеннего леса, волосы его первенца.