Феанаро в Ангбанде

Феанаро стоял на том самом выступе скалы, где совсем недавно он же и висел, пригвожденный к холодному камню. Теперь он собирался спуститься — и на этот раз путь вниз казался ему легким, почти незаметным. В обезглавленном дважды Ангбанде, лишившемся сначала Саурона, а затем и самого хозяина, царил безумный, первобытный хаос. Орки резали и жрали друг друга в темноте, балроги метались в поисках того, кто мог бы отдать им приказ, но Феанаро это больше не касалось. Его личная война с этим местом была завершена. Ветер с севера внезапно усилился, ударив в лицо и разметав пряди волос. Феанаро машинально поднял руку, чтобы отбросить их со лба, и замер. Он понял, что волосы, плещущие на ветру, больше не отдают тусклой медью. На его плечи ложилась тяжелая, иссиня-черная волна — его собственные волосы, его собственный облик, вернувшийся к нему в миг триумфа. Краем глаза он заметил тень и резко обернулся. Рядом с ним на узкой площадке Тангородрима стоял Маэдрос. Он выглядел так, как в их последнюю встречу в чертогах Мандоса: высокий, изломанный, с печальными глазами, в которых теперь смешивались искреннее восхищение отцом и глубокий, горький стыд за самого себя. — Я все видел из Мандоса, — произнес Маэдрос, и голос его дрожал от невысказанного чувства. — Ты... то, что ты сделал, невероятно! А я.. я не смог — ТАК. Я сломался там, где ты возродился. Ты был прав, отец, когда стыдил нас в тех залах. Мы — лишь тени твоего величия. Феанаро долго смотрел на сына. Он видел шрамы на его душе, которые теперь понимал так же ясно, как свои собственные. Сильмариллы в его руках сияли ярко и ясно, словно подтверждая то, что он собирался сказать. — Нет, сын мой, — негромко ответил Феанаро, и в его голосе впервые за долгие эпохи не было яда. — Это ты был прав, стыдя меня. Ты прошел через ад, в который я толкнул вас своими призывами, и остался верен Клятве, когда я безрассудно сгорел в первой же битве. Он сделал шаг к Маэдросу, и теперь они стояли на краю бездны как равные. — Я должен был быть вам отцом, — продолжал Феанаро, глядя на Сильмариллы, а затем снова на первенца. — Я должен был вести вас и защищать, а не заигрываться в одинокого героя, оставляя сыновей расплачиваться за мои ошибки. Твоя сила была в терпении и верности Клятве, а мой гнев... он был лишь слепым огнем.