Если ты меня увидишь — не верь мне

Первую ночь после того, как они показали друг другу шрамы, Аластор не планировал возвращаться. Но лёг в кровать, закрыл глаза и понял, что не уснёт. Не потому, что не хотел — потому, что в голове крутился голос Люцифера. Тихий, с хрипотцой, рассказывающий о том, как он слушал «Радиоволну» каждую ночь. Как голос Аластора стал причиной отложить лезвие. «Вы спасли мне жизнь», — сказал он тогда в подсобке. — «Не зная об этом» Аластор сел на кровати, посидел пять минут, глядя в стену, потом встал, накинул халат и вышел в коридор. Ноги принесли его к двери Люцифера сами. Он не постучал — просто открыл. Как и в прошлый раз, дверь была не заперта. Люцифер не спал. Сидел на подоконнике, поджав ноги, и смотрел в окно. В комнате было темно, только луна светила сквозь неплотно задёрнутые шторы. — Я знал, что вы придёте, — сказал он, не оборачиваясь. — Откуда? — Вы не умеете оставлять загадки неразгаданными. Аластор закрыл дверь и сел на край кровати — так, чтобы видеть профиль блондина в лунном свете. — Я подумал, — сказал он медленно, — что мы могли бы... поговорить. — О чём? — О том, о чём не говорят при свете дня. Люцифер повернул голову. В темноте его глаза казались чёрными — двумя бездонными колодцами. — О смерти? — спросил он. — О боли? О том, как хочется исчезнуть, но ты продолжаешь дышать, потому что кто-то нуждается в твоём дыхании? — О детстве, — сказал Аластор. — О том, что сделало нас такими. Люцифер помолчал. Потом спрыгнул с подоконника и сел на кровать напротив Аластора — ноги скрестив, руки в рукавах свитера. — Начинайте вы, — сказал он. И Аластор начал.

***

Он рассказывал о доме, где стены помнили крики. О матери, которая улыбалась даже с разбитым лицом. О том, как прятался под кроватью, когда отец приходил пьяным. Как слушал звуки — глухие удары, всхлипы, звон посуды. Как научился не плакать, потому что слёзы не помогали. — Однажды, — говорил Аластор, и голос его был ровным, будто он читал чужую биографию, — он ударил её так сильно, что она упала на стеклянный столик. Столик разбился. Она лежала в осколках, а он ушёл. Я подбежал к ней, пытался поднять. Порезал спину — тот самый шрам, который вы видели. Она сказала: «Беги, Аластор, беги и не возвращайся». Я не послушался. Я остался. А через месяц она умерла. Люцифер слушал, не перебивая. Его лицо в темноте было неподвижным, но Аластор видел, как сжались его пальцы на коленях. — Я убил его, когда мне было девятнадцать, — продолжил Аластор, и в его голосе впервые появилась эмоция — холодная, острая. — Не в драке. Не в порыве гнева. Я выследил его, дождался, когда он напьётся, и... сделал то, что должен был сделать ещё в детстве. — Как? — Задушил. Голыми руками. Смотрел ему в глаза, пока он задыхался. И знаете что? — Что? — Я ничего не почувствовал. Ни облегчения. Ни удовлетворения. Ни раскаяния. Просто... пустоту. Такую же, как сейчас. Он усмехнулся — коротко, беззвучно. — Забавно, правда? Я ждал этого момента десять лет. Думал, что когда он умрёт, я стану свободным. А стал просто... пустым. Люцифер смотрел на него. А потом — неожиданно — рассмеялся. Тихо, почти беззвучно, но это был смех. Настоящий. — Что? — Аластор поднял бровь. — Вы рассказываете об убийстве так, будто это анекдот, — сказал Люцифер, вытирая выступившие слёзы — смех ли это были, или что-то другое, он и сам не понял. — «Забавно, правда? Я задушил отца и ничего не почувствовал». Это же чёрная комедия. Аластор моргнул. Потом тоже усмехнулся. — Пожалуй. Я никогда не думал об этом в таком ключе. — Вы никогда не рассказывали это в расчёте на смех? — Никогда не рассказывал это вообще. Люцифер перестал смеяться. Посмотрел на Аластора долгим взглядом. — Спасибо, — сказал он тихо. — За то, что поделились. — Это не поделился. Это вытащил. Вы умеете вытаскивать из людей то, что они прячут. — Вы тоже. Они помолчали. Луна сдвинулась по небу, и полоса света легла на пол между ними. — Ваша очередь, — сказал Аластор. Люцифер глубоко вздохнул. — Хорошо. Но я не буду смеяться. Моя история не смешная. — Моя — тоже. — Ваша — чёрная комедия. Моя — просто чёрная. Он замолчал на минуту. Собирался с мыслями. Потом начал говорить.

***

Он рассказал о том, каким был дом до смерти матери. О свете, который погас в один день. О том, как отец сходил с ума от горя и как это безумие обратилось против него. — Сначала он просто бил, — говорил Люцифер, глядя в окно, на луну. — Рукой, ремнём, чем попадя. Я научился не оставлять синяков на видных местах. Потом... потом началось другое. Он замолчал. Слова застревали в горле, как осколки стекла. — В двенадцать лет, — наконец выдавил он, — он впервые... взял меня. Не как сына. Как... замену. Аластор не шелохнулся. Не сказал «вам не обязательно продолжать». Не сделал того, что делали все — не попытался остановить, защитить, пожалеть. Он просто слушал. — Это продолжалось три года, — продолжил Люцифер, и голос его стал ровным, механическим, будто он читал отчёт о происшествии. — Почти каждую ночь. Иногда с побоями, иногда без. Иногда он плакал и просил прощения, иногда — нет. Я научился отключаться. Смотреть в потолок и думать о чём-то другом. О небе. О полётах. О том, как было бы хорошо, если бы я мог просто... улететь. — Почему вы не ушли? — спросил Аластор. — Куда? С Чарли на руках? Мне было двенадцать. У меня не было денег, не было документов, не было никого, кто бы мне поверил. «Мой отец меня насилует» — кто бы поверил двенадцатилетнему мальчику, который улыбается и хорошо учится? — Вы могли бы... — Что? Убить его? Я думал об этом. Каждую ночь. Но я боялся, что если я его убью, то Чарли останется одна. А если посадят меня — тем более. — Вы думали о самоубийстве. Это был не вопрос. Люцифер кивнул. — Каждый день. Но каждый день Чарли просыпалась и звала меня. И я не мог. Потому что она — единственное, ради чего я оставался. Она не заслуживала потерять ещё одного человека. Аластор молчал. В темноте его лицо было трудно разобрать, но Люцифер чувствовал его взгляд — тяжёлый, внимательный, не отпускающий. — Шрамы, — продолжил Люцифер. — Я начал резать себя в тринадцать. Сначала — чтобы заглушить боль. Потом — чтобы контролировать её. Когда ты сам причиняешь себе боль, ты знаешь, когда она придёт. Как сильно. Где. Это единственный способ оставаться хозяином собственного тела, когда кто-то другой распоряжается им каждую ночь. Он замолчал. По его щеке скатилась слеза — первая за много лет, которую он не пытался скрыть. — Я никогда никому этого не рассказывал, — прошептал он. — Никому. Даже Чарли. Она знает, что отец был жесток. Но не знает, насколько. Я не мог... не могу... она и так слишком много пережила. — Вы защищали её, — сказал Аластор. — Всю жизнь. Даже ценой себя. — Это единственное, что я умею. — Нет, — голос Аластора стал твёрже. — Вы умеете ещё кое-что. Вы умеете выживать. Вы умеете любить — по-настоящему, не требуя ничего взамен. Вы умеете держать улыбку, когда внутри всё рушится. Вы умеете... Он запнулся. — Что? — спросил Люцифер. — Вы умеете заставлять монстров чувствовать. Люцифер смотрел на него сквозь слёзы. Впервые за долгое время он не вытирал их. Позволял течь. — Аластор, — сказал он. — Обнимите меня. Это было не просьбой. Это было признанием: «Я больше не могу быть сильным. Я больше не хочу быть один. Пожалуйста, просто будь рядом». Аластор не колебался. Он подвинулся ближе, обхватил Люцифера за плечи и притянул к себе. Нежно — удивительно нежно для рук, которые убивали. Одной рукой он держал его за затылок, прижимая к своей груди, другой обнимал за талию, чувствуя, как дрожит это хрупкое тело. Люцифер уткнулся лицом ему в плечо и разрыдался. Не тихо, не сдержанно — по-настоящему, громко, взахлёб, как ребёнок, который слишком долго держал всё в себе. Его плечи ходили ходуном, пальцы вцепились в ткань халата Аластора, будто он боялся, что тот исчезнет. — Тише, — прошептал Аластор. — Тише. Я здесь. — Я не... не могу больше... — сквозь рыдания выдохнул Люцифер. — Я так устал. Так устал притворяться... — Не притворяйся. — Аластор впервые назвал его на «ты», и это прозвучало так естественно, будто они всегда были на этой стадии. — Со мной не надо. Я знаю, кто ты. Я знаю, что ты скрываешь. И я всё равно здесь. — Почему? — всхлипнул Люцифер. — Почему ты не уходишь? Почему не брезгуешь? Почему не смотришь на меня как на сломанную вещь? — Потому что я сам сломанная вещь, — сказал Аластор. — И сломанные вещи лучше всего держатся вместе. Они понимают друг друга. Они не пытаются починить — они просто... есть рядом. Люцифер поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, глаза красными, нос распухшим — он выглядел ужасно. И прекрасно. Потому что впервые за двадцать лет он выглядел живым. — Ты не чудовище, — прошептал он. — Ты просто человек, который слишком долго притворялся чудовищем, чтобы никто не увидел, как ему больно. — Мы оба, — ответил Аластор. — Мы оба. Он провёл большим пальцем по щеке Люцифера, стирая слезу. Прикосновение было лёгким, почти невесомым — не требовательным, не собственническим. Просто... утешающим. Люцифер закрыл глаза и снова уткнулся ему в плечо. Не плакал — просто дышал. Чувствовал тепло чужого тела, запах — древесный, с нотками табака и чего-то острого. Запах человека, который видел его насквозь и не отвернулся. — Останься, — попросил он. — На сегодня. Просто... побудь со мной. — Я никуда не уйду, — сказал Аластор. — Обещаю. Они легли на кровать — Аластор на спину, Люцифер свернувшись калачиком у него на груди. Аластор обнимал его одной рукой, второй гладил по светлым волосам — медленно, успокаивающе. — Расскажи ещё что-нибудь, — сонно попросил Люцифер. — Про своё детство. Как ты впервые ударил в ответ. Аластор усмехнулся. — Мне было десять. Отец пришёл пьяный, начал бить мать. Я схватил кочергу и ударил его по ноге. Не сильно — я был слабым. Но он так удивился, что перестал. Посмотрел на меня... и засмеялся. — Засмеялся? — Сказал: «Растёт смена». Мать потом плакала, говорила, что я не должен был. Но я был рад. Впервые в жизни я ударил его первым. Люцифер тихо хмыкнул. — Кочерга, — повторил он. — Классика. — А ты? Когда ты впервые ударил в ответ? Люцифер помолчал. — В пятнадцать. За месяц до того, как он попал в больницу. Он снова пришёл ко мне ночью. А я... я просто не мог больше. Ударил его по лицу. Сломал нос. Он упал, а я стоял над ним и дрожал. Думал, что он меня убьёт. Но он только посмотрел на кровь на своих руках и сказал: «Ты стал сильным. Как она и хочет». — Она? — Мама. Он всегда говорил о ней в настоящем времени. Будто она всё ещё была рядом. Аластор сжал его плечо. — Она была рядом, — сказал он. — В тебе. В Чарли. В том, как ты её защищаешь. Люцифер не ответил. Его дыхание стало ровнее, глубже. Он засыпал. Впервые за много лет — не в одиночестве, не сжимая в руке осколок стекла на случай, если ночные кошмары станут слишком реальными. Аластор смотрел в потолок и слушал, как бьётся сердце Люцифера — ровно, спокойно, доверчиво. «Ты сказал, что боишься стать причиной, по которой захочешь жить», — подумал он. — «А что, если я боюсь того же?» Он не знал ответа. Но знал, что не отпустит эту хрупкую, сломанную, невероятно сильную звезду, которая упала в его тёмный мир и почему-то решила остаться. За окном занимался рассвет. Аластор закрыл глаза и впервые за двадцать лет позволил себе просто... быть. Не управлять. Не контролировать. Не улыбаться. Просто быть рядом с тем, кто понимал. Этого было достаточно.

***

Утром Чарли нашла их в комнате Люцифера — спящих в обнимку, запутавшихся в одеяле. Аластор лежал на спине, одна рука под головой, вторая — на талии брата. Люцифер спал, уткнувшись носом ему в ключицу, и на его лице не было привычного напряжения. Чарли замерла в дверях. — О, — сказала она тихо. — Ого. И, улыбнувшись, прикрыла дверь, оставив их спать дальше. У неё было миллион вопросов. Но она знала: когда Люцифер будет готов, он расскажет сам. А пока — пока он просто спал. Без кошмаров. Без сжатых кулаков. И это было важнее любых слов.