Если ты меня увидишь — не верь мне

До пяти лет Люцифер Морнингстар был счастливым ребёнком. Он помнил это вопреки всему — не обрывками, не выдуманными картинками, а настоящим, живым светом, который грел изнутри даже спустя годы. Помнил, как просыпался от запаха корицы и свежего хлеба — мама всегда вставала раньше всех, чтобы испечь что-нибудь к завтраку. Помнил её руки — тёплые, мягкие, пахнущие ванилью и кофе. Помнил, как она смеялась, когда он, маленький, светловолосый, бежал к ней на кухню, путая ноги в слишком длинной пижаме. — Люци, — говорила она, подхватывая его на руки, — ты мой лучик. — Нет, я Люцифер! — возмущался он, хотя на самом деле любил это прозвище. — Мой маленький Люци. Свет приносящий. Отец в те годы был другим. Молодой, энергичный, с вечно растрёпанными тёмными волосами и громким голосом, который распевал по утрам старые песни. Он владел сетью кофеен, которые только начинали приносить доход, и каждое утро уходил на работу с поцелуем для жены и щипком для сына. — Расти большой, — говорил он, взъерошивая светлые волосы Люцифера. — Будешь управлять империей. — Я буду летать! — заявлял Люцифер. — Я буду пилотом! — Лётчиком, — поправляла мама. — И будешь привозить нам сувениры из разных стран. — И папе — сигары! — добавлял отец, подмигивая. — Никаких сигар, — строго говорила мама, но глаза её смеялись. Это было время, когда мир казался безопасным. Когда Люцифер верил, что родители — самые сильные люди на земле. Когда он не знал, что такое боль — настоящая, та, что остаётся навсегда. Потом мама забеременела. Она была счастлива — светилась изнутри, как та самая звезда, в честь которой назвали старшего сына. Носила платья с цветочным принтом, которые раздувались на ветру, и каждую ночь читала Люциферу сказки, положив его голову себе на живот. — Там твоя сестра, — говорила она. — Чарли. Ты будешь её защищать? — Буду, — серьёзно кивал Люцифер. — Я никому не дам её в обиду. — Даже если она будет вредной? — Даже тогда. Мама смеялась. Её смех был самым прекрасным звуком в мире — звонким, как колокольчик, и тёплым, как летний дождь. Люцифер запомнил этот смех на всю жизнь. Потому что после он слышал его только во сне.

***

Роды начались ночью. Люцифера разбудил шум — отец метался по коридору, крича в трубку что-то про скорую, а из спальни родителей доносились звуки, которых он никогда раньше не слышал. Сначала он подумал, что мама плачет. Потом понял — это не плач. Это крик. Крик боли, которая не укладывалась в его пятилетнее сознание. Он выбежал в коридор как раз в тот момент, когда приехала скорая. Двое мужчин в синей форме что-то говорили отцу, а потом зашли в спальню. Люцифер попытался проскользнуть следом, но его остановили. — Мальчик, останься здесь, — сказала медсестра. — Я хочу к маме! — Сейчас нельзя. Он ждал. Час. Два. Три. В больницу его повезли уже под утро. Люцифер сидел на заднем сиденье отцовской машины, в пижаме и босиком, потому что в суматохе никто не вспомнил про обувь. Отец молчал. Его лицо было белым, как мел, а руки на руле дрожали. В больничном коридоре пахло дезинфекцией и страхом. Люцифер не понимал, почему все вокруг такие напряжённые. Рождение сестры — это же праздник. Разве не так? Они ждали ещё час. Потом из дверей родильного отделения вышла акушерка. У неё было лицо человека, который слишком часто говорит плохие новости. — Мистер Морнингстар? — тихо сказала она. — Ваша жена... у нас было осложнение. Эмболия околоплодными водами. Мы делали всё возможное, но... Люцифер не понял этих слов. Но понял крик отца — дикий, звериный крик, который разнёсся по всему коридору и заставил медсестёр выбежать из палат. — НЕТ! — кричал отец. — НЕТ, ТОЛЬКО НЕ ОНА! Люцифер стоял посреди этого ада, маленький, босой, в грязной пижаме, и не понимал, почему никто не говорит ему, что всё будет хорошо. Потом дверь открылась, и оттуда выкатили каталку. Мама лежала на ней. Бледная, почти прозрачная, с закрытыми глазами. На простыне было красное пятно, которое росло на глазах. — Мама? — позвал Люцифер. — Мама, вставай. Она не ответила. Но потом — на секунду — её глаза открылись. Мутные, усталые, но узнающие. Она посмотрела на него. И на её губах появилась улыбка — последняя. — Люци, — прошептала она. — Чарли... красивая... позаботься... — Мама! Её глаза закрылись. Монитор за спиной заверещал плоским звуком. Люцифера оттащили медсёстры. Он вырывался, кричал, плакал — впервые в жизни так, что голос сорвался и пропал. Но мама уже не могла его услышать. Она умерла через двадцать минут после того, как успела увидеть дочь. Семь часов спустя Люцифер впервые взял на руки Чарли. Она была крошечной — помещалась в его ладонях, сморщенная, красная, с пушком светлых волос на голове. Она пахла молоком и чем-то сладким, и когда она открыла глаза — тёмно-синие, почти чёрные — Люцифер почувствовал, как что-то внутри него щёлкает. Это она, — понял он. — Всё, что осталось от мамы. — Я буду тебя защищать, — прошептал он, касаясь губами её крошечного лба. — Клянусь. Чарли пискнула. И Люцифер заплакал — тихо, без звука, потому что понял: теперь он один за двоих.

***

Первые три года после смерти матери были самыми страшными не из-за насилия — его ещё не было, — а из-за того, как быстро рухнул мир. Отец перестал быть тем человеком, которого Люцифер знал. Сначала он просто замолчал. Сидел на кухне по ночам, глядя в стену, не реагируя на вопросы сына. Кофейни пришли в упадок — ему стало всё равно. Потом появился алкоголь. Сначала пиво, потом виски, потом что-то крепче, дешёвое, от чего наутро пахло перегаром и отчаянием. — Папа, — звал Люцифер, стоя на пороге кухни. — Чарли плачет. Я не могу её успокоить. — А я что могу? — голос отца был глухим, безжизненным. — Твоя мать умела. Её нет. Всё, что она умела, ушло вместе с ней. — Но я могу научиться... — Не научишься. Ты не она. Ты никогда не будешь ею. Эти слова Люцифер запомнил на всю жизнь. «Ты никогда не будешь ею». Сначала они звучали как упрёк. Потом — как инструкция. И наконец — как приговор. Отец начал пить систематически. Утро начиналось с рюмки, день продолжался бутылкой, вечер заканчивался беспамятством. Он перестал мыться, перестал менять одежду, перестал замечать детей. Чарли растил Люцифер — он учился готовить кашу, менять подгузники, укачивать перед сном. В пять лет он стал отцом для сестры, потому что их настоящий отец был занят тем, что медленно убивал себя. Первый раз отец поднял руку на Люцифера, когда тому было девять. Это случилось вечером. Люцифер мыл посуду и разбил чашку — ту самую, с которой мама всегда пила кофе. Единственную, что осталась от неё. Отец услышал звон и пришёл на кухню. Пьяный, шатающийся, с красными глазами. — Что ты наделал? — спросил он тихо, страшно тихо. — Я случайно, папа, я не хотел... — ЭТО БЫЛА ЕЁ ЧАШКА! Удар пришёлся в плечо. Люцифер отлетел к холодильнику, ударился затылком. В глазах потемнело. — Ты не имеешь права! — орал отец, нависая над ним. — Это всё, что у меня осталось! ВСЁ! А ты... ты похож на неё! Ты смотришь её глазами! Я не могу на тебя смотреть! Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью. Люцифер остался сидеть на холодном полу кухни, прижимая руку к ушибленному плечу. В комнате заплакала Чарли — разбудил шум. Люцифер встал. Пошёл к ней. Взял на руки, прижал к груди. — Всё хорошо, — прошептал он, хотя в груди саднило, а по щекам текли слёзы. — Всё хорошо, Чарли. Я здесь. Я никому не дам тебя в обиду. Он держал её до тех пор, пока она не уснула. А потом сидел ещё час, глядя в стену. В ту ночь он впервые понял, что никто не придёт их спасать. Мамы больше нет. Отец стал монстром. А он, Люцифер, — единственная защита для маленькой девочки с мамиными глазами.

***

В двенадцать лет Люцифер уже не был ребёнком. Он научился готовить, стирать, убирать, менять Чарли постельное бельё, когда та просыпалась в мокрой кровати. Он научился прятать синяки под одеждой с длинными рукавами. Он научился читать настроение отца по тому, как тот ставит бутылку на стол — глухой удар означал плохой день, лёгкий звон — можно было не бояться до вечера. Он научился всему, кроме одного: как защитить себя от человека, который должен был его защищать. Та ночь случилась в марте. Шёл дождь. За окном было темно и сыро, а в доме пахло перегаром и страхом. Чарли спала в своей комнате. Люцифер сидел на кухне, делая уроки — тусклый свет лампы падал на тетрадку по математике, которую он ненавидел. Отец вошёл бесшумно. Это было страшно — пьяный, он обычно топал, как медведь. Но в тот раз он двигался тихо, почти крадучись. — Люцифер, — позвал он. — Да, папа? — Иди сюда. Люцифер поднял голову. Что-то было не так. Взгляд отца — мутный, пьяный, но направленный на него с какой-то новой, незнакомой интенсивностью. — Я делаю уроки, — осторожно сказал Люцифер. — Я сказал — иди сюда. Он встал. Подошёл. Отец стоял в дверях кухни, загораживая выход. От него разило виски и потом. — Ты похож на неё, — сказал отец, глядя на него в упор. — Всё больше с каждым днём. Те же волосы. Те же глаза. Та же... хрупкость. — Папа, я... — Заткнись. Удар был не сильным — скорее толчком. Люцифер отступил на шаг, ударившись спиной о стол. — Сними рубашку, — сказал отец. — Что? — Я сказал — СНИМИ РУБАШКУ! Люцифер не понимал, что происходит. Его руки дрожали, когда он расстёгивал пуговицы. Рубашка упала на пол. Он стоял перед отцом в одних штанах, худой, бледный, с выступающими рёбрами. Отец смотрел на его тело. Долго. Слишком долго. — Вылитый, — прошептал он. — Такой же. Такой же красивый. Он шагнул вперёд и коснулся плеча Люцифера. Рука была горячей и липкой от пота. — Папа, — голос Люцифера дрожал, — пожалуйста... — Ты должен заменить её, — сказал отец. — Она ушла. А ты остался. Ты должен занять её место. Люцифер не понимал этих слов. Не до конца. Но его тело поняло — по тому, как скрутило живот, как похолодели пальцы, как горло сжалось в спазме. — Папа, нет, пожалуйста, не надо... — Не смей мне перечить! Второй удар был сильнее — по лицу. Люцифер упал на пол, разбив губу. Кровь потекла по подбородку, капая на плитку. Отец навис над ним. В его глазах не было ничего человеческого — только горе, превратившееся в безумие, и безумие, ищущее выхода. — Ты сделаешь то, что я скажу, — прохрипел он. — Ты будешь делать то, что должна была делать она. Это твоё предназначение. Твоя плата за то, что ты жив, а она мертва. Люцифер попытался отползти. Отец схватил его за лодыжку и дёрнул назад. Всё, что было дальше, Люцифер запомнил осколками — как в калейдоскопе, где картинки мелькают слишком быстро, чтобы разглядеть детали. Потолок кухни. Свои пальцы, царапающие линолеум. Горячее дыхание на шее. Боль — резкую, чужую, невыносимую, такую, о которой он не знал, что тело вообще способно её чувствовать. Он не кричал. Зубы были сжаты так сильно, что он чувствовал вкус крови — своей, разбитой губы. Чарли спала в соседней комнате. Он не мог её разбудить. Когда всё закончилось, отец встал, поправил штаны и вышел, даже не взглянув на сына. Люцифер остался лежать на холодном полу кухни. Штаны были спущены, рубашка валялась в двух шагах. Внутри — пустота. Такая огромная, такая полная, что он подумал: «Вот оно. Конец. Я умер». Но он не умер. Он лежал и смотрел в потолок, пока не рассвело. А когда утром проснулась Чарли и позвала его, он встал, одел рубашку — пуговицы не слушались, пальцы дрожали, — умыл разбитое лицо холодной водой и пошёл к ней. — Доброе утро, Чарли, — сказал он с улыбкой. — Хочешь блинчиков? — Хочу! — Чарли захлопала в ладоши. — А почему у тебя губа красная? — Ударился. Не бери в голову. Он пошёл на кухню. Остановился на пороге. Посмотрел на пол, на котором провёл ночь. И начал готовить завтрак.

***

После этого начался ад. Отец приходил к нему почти каждую ночь. Иногда — раз в неделю. Иногда — по несколько раз за ночь. Это зависело от того, сколько он выпил и в каком настроении просыпался. Люцифер научился распознавать признаки: если отец долго сидел в гостиной один, не включая свет, — значит, придёт. Если он пил молча, глядя на фотографию матери, — значит, придёт и будет бить. Если он напевал песню, которую когда-то пела мама, — значит, придёт и будет плакать, прося прощения, а потом всё равно сделает то, что хотел. Люцифер возненавидел ночи. Он перестал спать. Ложился в кровать только для того, чтобы через час встать и сесть на подоконник, глядя в окно. Если он не спал, он не мог проснуться от того, что кто-то трогает его тело. Шрамы появились не сразу. Первые порезы он сделал в тринадцать, через год после того, как всё началось. Просто взял кухонный нож и провёл по внутренней стороне бедра — там, где никто не увидит. Кровь была яркой, тёплой, и на секунду — всего на секунду — боль от пореза перекрыла ту, другую боль, что жила в нём постоянно. Он заплакал. Впервые за год. Потом вытер кровь, заклеил порез пластырем и пошёл кормить Чарли. Она была единственным светом в его жизни. Её смех — единственным звуком, от которого ему не хотелось закрывать уши. Её объятия — единственными прикосновениями, которые не вызывали рвотный рефлекс. — Люц, — говорила она, обнимая его за шею, — ты самый лучший брат на свете. — Только не говори папе, — отвечал он. — Не скажу. Он плохой. — Чарли, не говори так. — Но он плохой! Он тебя бьёт. Я видела синяки. Люцифер замирал. Сжимал её в объятиях крепче. — Всё будет хорошо, — шептал он. — Когда-нибудь. Мы уедем. Я обещаю. Он не знал, сдержит ли обещание. Но он знал одно: пока Чарли с ним, он не сломается. Даже когда отец будет приходить снова. И снова. И снова.

***

Люцифер научился отключаться. Это был навык, который выработался не сразу. Он находил точку на потолке — маленькое пятнышко, похожее на звезду, — и смотрел на неё, пока тело делало то, что от него требовали. Мысли уходили куда-то далеко. В небо. В облака. В те сны, где он летал над городом и не чувствовал ничего, кроме ветра. Когда всё заканчивалось, он возвращался. Вставал. Шёл в ванную. Смывал кровь — свою, чужую, не важно. Смотрел в зеркало на бледное лицо, светлые волосы, глаза, которые становились всё пустее с каждым месяцем. — Ты живой, — говорил он своему отражению. — Ты живой, пока нужен Чарли. Это стало его мантрой. Его единственной причиной. Ради Чарли он терпел. Ради Чарли он не ломался. Ради Чарли он каждое утро вставал, готовил завтрак и улыбался, как будто ночью не умирал по кусочкам. В пятнадцать лет отец перестал пить. К тому моменту его печень была разрушена настолько, что врачи давали ему полгода. Он лежал в больнице, жёлтый, опухший, неузнаваемый, и впервые за восемь лет смотрел на сына трезвыми глазами. — Люцифер, — прохрипел он. — Я... я хочу попросить прощения. — Не надо, — ответил Люцифер. — Я был чудовищем. Я знаю. Я... сделал с тобой такие вещи, которые... — Я сказал — не надо. Отец заплакал. Люцифер смотрел на него без единой эмоции. — Чарли не знает, — сказал он. — И не узнает. Это единственное, за что ты можешь быть благодарен. Она помнит тебя хорошим. Не заставляй меня менять её воспоминания. — Ты простишь меня когда-нибудь? — Нет, — сказал Люцифер. — Но я забуду. Когда ты умрёшь, я заставлю себя забыть. Ради Чарли. Он развернулся и вышел из палаты. Отец умер через два месяца. Люцифер присутствовал на похоронах, потому что Чарли сказала, что нужно попрощаться. Он стоял у могилы, держа букет в руках, и не чувствовал ничего. Ни боли. Ни облегчения. Ни гнева. Просто пустоту. Они продали дом. Купили маленькую квартиру в другом конце города. Люцифер устроился на работу — сначала посудомойщиком, потом помощником бариста, потом бариста. Он учился в вечерней школе, получал похвальные грамоты, улыбался учителям и одноклассникам. Никто не знал, что у него под рубашкой. Никто не знал, что он спит по три часа в сутки. Никто не знал, что по ночам он всё ещё слышит голос отца и чувствует чужие руки на своём теле. Он научился врать так хорошо, что сам иногда верил в свою ложь. У меня всё хорошо. Я справляюсь. Мне не нужна помощь. И только когда Чарли засыпала, положив голову ему на плечо, он позволял себе на минуту закрыть глаза и представить, что он — другой. Не тот, кого ломали. Не тот, кто научился выживать. А тот, кем он был когда-то — маленьким мальчиком со светлыми волосами, который бежал на кухню к маме и верил, что мир безопасен. Но этот мальчик умер вместе с мамой. А тот, кто остался, — Люцифер Морнингстар, выживший, лжец, брат, омега со шрамами на бёдрах и пустотой в груди — просто продолжал жить. Потому что Чарли нуждалась в нём. И этого было достаточно.

***

Семь лет спустя он впервые услышал голос по радио. Ночная программа. «Радиоволна». Человек с чёрными волосами и улыбкой, за которой пряталось нечто тёмное и опасное. И впервые за долгое время Люцифер подумал: «Может быть, я не единственный монстр в этом мире». И это почему-то согревало. Он отложил лезвие и просто слушал. Всю ночь. До рассвета.