Если ты меня увидишь — не верь мне

Люцифер заметил первые признаки за три дня. Тянущая боль внизу живота. Повышенная чувствительность кожи. Запахи — раньше он почти не обращал на них внимания, а теперь каждый аромат в отеле казался слишком громким, слишком навязчивым. Особенно запах Аластора — древесный, с нотками табака и чего-то острого, что раньше Люцифер называл «опасностью», а теперь — «домом». Он не хотел этого. Течка всегда была временем, которое он ненавидел больше всего. Время, когда тело предавало его — становилось горячим, влажным, требующим. Время, когда воспоминания накатывали с особенной силой, потому что отец никогда не пропускал течки. Они были для него лучшим временем — сын пах призывом, пах готовностью, пах самкой, хотя Люцифер был омегой, а не женщиной. Отец не обращал внимания на такие тонкости. В течку Люцифер резал себя больше всего. Не потому, что хотел наказать себя за то, что тело предавало. А потому, что боль от порезов была его. Не отцовской. Не чужой. Своей. Контролируемой. Он перестал резать себя полгода назад. Ради Чарли. Ради голоса по радио, который говорил, что жизнь имеет смысл, даже когда кажется, что это не так. Но сейчас, за три дня до течки, Люцифер сидел в ванной, сжимая в руке маленький осколок стекла — отколол от старой кружки, — и смотрел на своё бедро. Один порез, — думал он. — Один маленький порез, чтобы заглушить то, что придёт. Он не сделал его. Потому что в дверь постучали. — Люцифер? — голос Аластора был мягким, но настойчивым. — Ты в ванной уже час. С тобой всё в порядке? Люцифер быстро спрятал осколок в карман штанов и открыл дверь. Аластор стоял на пороге, и его ноздри раздулись — он учуял. Запах приближающейся течки. Запах призыва. — Когда? — спросил он тихо. — Через три дня, — ответил Люцифер, глядя в пол. — Может, раньше. Стресс ускоряет. — Ты поэтому закрылся в ванной? — Я... мне нужно было подумать. Аластор посмотрел на его руку, всё ещё сжатую в кулак в кармане. Не спросил, что там. Не потребовал показать. Просто сказал: — Пойдём. Я сделаю тебе чай. Они спустились на кухню. Аластор заварил ромашку — сам, потому что Люцифер дрожал слишком сильно, чтобы доверить ему кипяток. Поставил чашку перед блондином и сел напротив. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он. — Ничего, — ответил Люцифер. — Это моя проблема. — Нет. — Голос Аластора стал твёрже. — Я спрашиваю не из вежливости. Я спрашиваю, потому что ты — не один. И я хочу помочь. Скажи, как. Люцифер поднял на него глаза. В них была усталость — такая глубокая, что, казалось, она уходит в самые недра его существа. — Ты не сможешь помочь, — прошептал он. — Никто не сможет. Я просто... переживу. Как всегда. — Резанием себя? Люцифер вздрогнул. — Я видел осколок, — тихо сказал Аластор. — Когда ты открыл дверь. Ты сжимал его в кулаке. — Это... — Не надо врать. Пожалуйста. Только не мне. Люцифер закрыл лицо руками. — Я не хочу снова начинать, — сказал он глухо. — Я не хочу. Но когда начинается течка... я не могу контролировать мысли. Они приходят. Все. Каждую ночь. Каждое прикосновение. Каждый запах. И я... я просто хочу, чтобы это прекратилось. Хоть на минуту. — Люцифер, — Аластор обошёл стол и опустился перед ним на колени, убирая его ладони от лица. — Посмотри на меня. Люцифер посмотрел. В его глазах стояли слёзы, но ни одна не упала. — Ты можешь... — начал он и запнулся. Слова застревали в горле, как кости. — Ты можешь... быть со мной. Во время течки. Аластор замер. — Что ты имеешь в виду? — Я не хочу быть один, — выдохнул Люцифер, и слёзы наконец потекли. — Я не хочу снова резать себя. Я не хочу слышать его голос. Я хочу... я хочу, чтобы это был ты. Не член. Не секс. А ты. Твои руки. Твой голос. Твоё... присутствие. — Ты предлагаешь мне... — Я предлагаю тебе трахнуть меня, — сказал Люцифер прямо. — Если захочешь. Если нет — просто будь рядом. Просто не дай мне сойти с ума. Пожалуйста. Аластор молчал. Его лицо ничего не выражало — маска, которую он надевал в самые опасные моменты. — Ты понимаешь, что это может вызвать воспоминания? — спросил он наконец. — Что мои прикосновения могут быть для тебя такими же болезненными, как его? — Понимаю. — Ты понимаешь, что я могу причинить тебе боль? Не нарочно. Просто... я не умею быть нежным. Я не знаю, как это. — А я не умею принимать нежность, — ответил Люцифер. — Каждое ласковое прикосновение в моей жизни было ложью. Прелюдией к боли. Ты хотя бы честен в своей грубости. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Они смотрели друг на друга. Время тянулось медленно, как патока. — Я сделаю это, — сказал Аластор. — Не потому, что хочу твоего тела. А потому, что не хочу, чтобы ты снова причинял себе боль. Но ты должен знать одно. — Что? — Если я соглашусь — я не буду твоим отцом. Я не буду делать это насильно. Я не буду игнорировать твои «нет» и «стоп». Ты будешь контролировать всё. Каждое движение. Каждое прикосновение. Если ты скажешь «хватит» — я остановлюсь. Даже если течка будет в самом разгаре. Даже если ты будешь умолять продолжать. Слово «стоп» — свято. Договорились? Люцифер кивнул. По его щекам всё ещё текли слёзы, но в глазах появилось что-то новое — не надежда, но хотя бы её слабый отсвет. — Договорились, — прошептал он. — И ещё, — Аластор взял его лицо в ладони, заставляя смотреть прямо на себя. — Я не буду делать это из жалости. Не сейчас. Не когда ты плачешь и боишься. Если мы сделаем это — только когда ты будешь уверен. Только когда ты сам попросишь. В тот момент. Без давления. Без «должен». Ты меня понял? — Понял. — Хорошо. Аластор отпустил его лицо и встал. — Иди отдыхай. Тебе нужно набраться сил. — Аластор. — М? — Спасибо. Что не убежал. Аластор усмехнулся — грустно, почти нежно. — Куда мне бежать, Люцифер? Я уже здесь. С тобой. По уши в дерьме твоих проблем и в своём собственном. И почему-то мне это нравится. Люцифер почти улыбнулся. — Ты ненормальный. — Мы оба.

***

Два дня спустя течка началась. Люцифер проснулся от того, что его тело горело. Простыни были мокрыми от пота, живот сводило спазмами, а между ног было влажно и горячо. Он застонал — не от удовольствия, от боли и унижения. Даже когда рядом не было никого, кто мог бы его использовать, тело требовало. Предавало. Было слабым. Он лежал в темноте, сжимая подушку, и пытался дышать. В дверь постучали — тихо, осторожно. — Люцифер? — Да, — выдохнул он. Голос сорвался, прозвучал хрипло, чужо. Аластор вошёл. В руках у него был поднос — вода, лёгкая еда, влажные салфетки. Он поставил поднос на тумбочку и сел на край кровати, не касаясь. — Как ты? — спросил он. — Плохо, — честно ответил Люцифер. — Очень плохо. — Что тебе нужно? Люцифер посмотрел на него. В полумраке Аластор казался высеченным из камня — твёрдый, неподвижный, надёжный. Его запах сейчас был особенно сильным — древесный, тёплый, обещающий защиту. — Я не знаю, — прошептал Люцифер. — Я думал, что буду знать. Но я не знаю. Моё тело хочет одного. Моя голова — другого. А сердце... — Сердце? — Сердце хочет, чтобы ты просто был здесь. Даже если мы ничего не сделаем. Просто... будь здесь. Аластор кивнул. Снял пиджак, повесил на спинку стула, расстегнул верхние пуговицы рубашки. Лёг поверх одеяла рядом с Люцифером — не под одеяло, не касаясь, просто рядом. — Я здесь, — сказал он. — Я никуда не уйду. Люцифер закрыл глаза. Потом, медленно, преодолевая себя, подвинулся ближе и уткнулся носом в плечо Аластора. Запах стал сильнее — и боль внизу живота чуть-чуть утихла. «Не лечит, но успокаивает», — подумал Люцифер. — Ты пахнешь домом, — сказал он. — Домом? — Аластор удивился. — Меня никогда так не называли. — Потому что ты ни для кого не был домом. А для меня — да. Почему-то. Аластор не ответил. Но его рука легла на одеяло, туда, где лежала ладонь Люцифера — не сверху, а рядом. Их мизинцы соприкоснулись. Этого было достаточно.

***

Через час течка усилилась. Люцифер метался по кровати, стонал, кусал губы до крови. Его тело горело, требовало, нуждалось. Запах Аластора, который раньше успокаивал, теперь будоражил — делал течку только сильнее. — Аластор, — прохрипел он. — Аластор, пожалуйста. — Что? — голос управляющего был ровным, но Люцифер чувствовал напряжение в его теле. — Я не... я не могу больше... сделай что-нибудь. Что угодно. Просто сделай так, чтобы это прекратилось. Аластор сел. Посмотрел на Люцифера — на его раскрасневшееся лицо, на влажные от слёз глаза, на дрожащие губы. — Ты уверен? — спросил он. — В своём уме? — Нет, — всхлипнул Люцифер. — Я никогда не бываю в своём уме во время течки. Но я доверяю тебе. Больше, чем кому-либо. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть, — повторил Люцифер свои же слова. — Пожалуйста, Аластор. Я не прошу любви. Я не прошу нежности. Я прошу тебя. Не члена. Не секса. А тебя. Просто... будь во мне. Чтобы я мог заменить одну боль другой. Аластор смотрел на него долгую минуту. — Если я сделаю это, — сказал он наконец, — я не смогу быть просто «кем-то, кто заменяет боль». Для меня это будет значить больше. Для меня это будет... началом. — Чего? — Не знаю. Но что-то, что нельзя будет отмотать назад. Люцифер протянул руку и коснулся его щеки. Ладонь была горячей, влажной, дрожащей. — Я не хочу отматывать назад, — сказал он. — Я хочу двигаться вперёд. Даже если страшно. Даже если больно. Даже если я сломаюсь. Потому что с тобой я хотя бы не один. Аластор накрыл его ладонь своей. — Тогда, — сказал он тихо, — давай сделаем это правильно. Медленно. С твоего разрешения на каждом шагу. — Договорились. Аластор наклонился и поцеловал его в лоб — лёгкое, почти целомудренное касание. — Скажи, когда будешь готов. Люцифер закрыл глаза. — Я готов, — прошептал он. — Я так долго не был готов. Но сейчас... сейчас я готов. К тебе. Аластор выдохнул — долго, шумно. — Хорошо, — сказал он. — Тогда начнём.

***

(Секс!)

Он раздевал его медленно. Не как любовник, который торопится к цели. Как человек, который боится спугнуть редкую птицу. Пуговица за пуговицей, ткань за тканью. Каждый новый открытый участок кожи — вопрос во взгляде: «Можно?» Кивок Люцифера — разрешение. Когда рубашка упала на пол, Аластор увидел шрамы на руках — те, что ближе к подмышкам, о которых Люцифер говорил. Белые полосы на бледной коже, как следы от когтей невидимого зверя. — Теперь ты знаешь всё, — прошептал Люцифер. — Все мои секреты. — Ещё не все, — ответил Аластор, расстёгивая его штаны. — Я не знаю, как ты пахнешь, когда тебе хорошо. Я не знаю, как звучат твои стоны, когда это не боль. Я не знаю, каково это — быть внутри тебя и чувствовать, как ты сжимаешься от удовольствия, а не от страха. — Узнаешь, — Люцифер открыл глаза. В них горел огонь — не течки, а чего-то другого. Желания. Настоящего, живого, своего. — Если ты будешь осторожен. — Я буду осторожен, — пообещал Аластор. — Клянусь. Он стянул с него штаны. И бельё. И замер. Шрамы на бёдрах — те, что Люцифер показывал ему в ту первую ночь, — в тусклом свете ночника выглядели как карта неизведанной страны. Каждая линия — река боли. Каждый перекресток — момент, когда он выбирал жизнь вместо смерти. Аластор наклонился и поцеловал шрам на левом бедре — самый длинный, самый старый. — Что ты делаешь? — прошептал Люцифер. — Целую твою боль, — ответил Аластор. — Каждую линию. Каждый порез. Каждый момент, когда ты был один. Больше ты не один. Он целовал шрамы — один за другим, медленно, благоговейно. Без похоти. Без жалости. С чем-то, что было больше того и другого. Люцифер плакал. Не от боли — от того, что впервые в жизни кто-то касался его шрамов не с отвращением и не с любопытством, а с... принятием. — Я люблю тебя, — вырвалось у Люцифера прежде, чем он успел подумать. Аластор поднял голову. В его чёрных глазах отражался свет ночника — и что-то ещё. Что-то, чего Люцифер никогда в них не видел. — Я тоже, — сказал Аластор. — Кажется. Я не знаю, что это такое — любовь. Но если это она — то она внутри меня. И она о тебе. — Аластор... — Тсс. Не сейчас. Сейчас — только ты. Твоё тело. Твоё разрешение. Твоё удовольствие. Он поднялся выше, нависая над Люцифером. Их тела почти соприкасались — горячая кожа омеги и прохладная кожа альфы. — Можно? — спросил Аластор, касаясь губами его ключицы. — Можно. — Можно? — целуя шею. — Можно. — Можно? — останавливаясь у губ. Люцифер смотрел на него. На чёрные волнистые волосы, на тёмную кожу, на глаза, которые больше не прятали пустоту — в них была жизнь. — Можно, — прошептал он. Аластор поцеловал его. Первый поцелуй. Не в лоб. Не в щёку. В губы — мягко, вопросительно, не настаивая. И Люцифер ответил. Не потому, что тело требовало. Не потому, что течка заставляла. А потому, что хотел. Впервые в жизни — по-настоящему, без страха, без принуждения. Он хотел этого человека. Этого монстра. Эту сломанную, опасную, тёплую душу, которая смотрела на него и не отворачивалась. — Аластор, — сказал он, отрываясь от губ. — Я хочу тебя. Внутри. Пожалуйста. — Ты уверен? — Никогда не был так уверен ни в чём. Аластор кивнул. Потянулся к тумбочке за смазкой — приготовил заранее, на всякий случай, — и спросил: — Сам или я? — Ты. — Люцифер развёл ноги, приглашая. — Я хочу чувствовать только тебя. Не свои руки. Только тебя. Аластор смочил пальцы. Опустился ниже. — Если будет больно — скажи. — Скажу. Первый палец вошёл легко — Люцифер был влажным от течки, готовым, ждущим. Но он всё равно вздрогнул. — Всё нормально? — замер Аластор. — Да. Просто... не привык. Чтобы кто-то входил так медленно. Так осторожно. — Я не он. — Знаю. — Люцифер выдохнул, расслабляясь. — Продолжай. Второй палец. Третий. Растяжка была бережной, почти медицинской — без намёка на поспешность. Аластор следил за лицом Люцифера, ловил каждую гримасу, каждый вздох. — Достаточно, — сказал Люцифер. — Я готов. — Ты уверен? — Аластор. — Люцифер коснулся его лица дрожащей рукой. — Если ты спросишь «ты уверен» ещё раз, я за себя не ручаюсь. Аластор усмехнулся. — Хорошо. Он вошёл медленно — сантиметр за сантиметром, давая Люциферу время привыкнуть. Тот закусил губу, но не от боли — от переполнявших его ощущений. Это было... правильно. Чужой член внутри, но не чужой — Аластора. Тот самый альфа, который слушал его истории по ночам. Который не боялся его слёз. Который видел шрамы и не отвернулся. — Двигайся, — прошептал Люцифер. — Пожалуйста. Аластор начал двигаться — медленно, глубоко, каждый толчок сопровождался вопросом во взгляде. «Хорошо?», «Продолжать?», «Не больно?». Люцифер отвечал стонами — настоящими, не наигранными, не вырванными силой. Стонами удовольствия, которое он не знал раньше. — Быстрее, — попросил он. Аластор ускорился. Ритм стал жёстче, но не грубее — всё ещё контролируемый, всё ещё внимательный. — Я не сломаюсь, — выдохнул Люцифер. — Ты не сломаешь меня. Делай, что хочешь. Я доверяю тебе. Аластор остановился. — Что? — Люцифер открыл глаза. — Не делай так больше, — сказал Аластор. В его голосе была боль — настоящая, неспрятанная. — Не говори «делай что хочешь». Не отдавай мне контроль. Он твой. Всегда твой. Я здесь не для того, чтобы брать. Я здесь для того, чтобы давать. То, что ты просишь. И ничего больше. Люцифер смотрел на него снизу вверх — растрёпанный, раскрасневшийся, с влажными глазами. — Тогда дай мне то, о чём я не могу попросить, — прошептал он. — Дай мне почувствовать, что я живым. Что я не просто кусок мяса, который трахают, когда хочется. Что я... важен. Для кого-то. — Ты важен, — сказал Аластор. — Для меня. Ты — самое важное, что случилось в моей жизни. Он снова начал двигаться — медленно, почти нежно. Обхватил лицо Люцифера ладонями, стирая большим пальцем слезы. — Смотри на меня, — попросил он. — Только на меня. Не на потолок. Не на звёзды. На меня. Люцифер смотрел. В чёрные глаза. В улыбку, которая сейчас не была маской — была настоящей, тёплой, живой. — Я здесь, — прошептал Аластор. — Я не он. Я никогда не буду им. Я буду только собой. И я буду любить тебя так, как умею. Может быть, криво. Может быть, недостаточно. Но я буду. Люцифер кончил с криком — громким, надрывным, вырванным из самой глубины. Не от физического удовольствия — от облегчения. От того, что впервые в жизни секс не был насилием. Был актом... заботы. Аластор кончил следом, уткнувшись лицом в его шею, и прошептал в горячую кожу: — Спасибо. — За что? — еле слышно спросил Люцифер. — За то, что позволил быть с тобой. Настоящим. Они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота и слёз. Люцифер дрожал — мелкой, нервной дрожью, которая не была ни от холода, ни от страха. — Аластор, — позвал он. — М? — У меня больше нет секретов от тебя. — И у меня от тебя. — Это страшно. — Знаю. — Но почему-то... хорошо. Аластор поцеловал его в макушку. — Потому что страх — это не всегда плохо. Иногда это просто... начало чего-то нового. Люцифер закрыл глаза. Впервые в жизни — не потому, что хотел исчезнуть. А потому, что хотел запомнить этот момент. Запах. Тепло. Голос. Аластор. Дом. Он улыбнулся — в первый раз за много лет по-настоящему — и провалился в сон без сновидений. Аластор смотрел на него, на светлые волосы, разметавшиеся по подушке, на бледное лицо, на котором больше не было маски. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я не знал, что это такое. Но теперь знаю. Это — ты. Луна светила в окно. В отеле «Хазбин» было тихо. Два сломанных человека спали в обнимку, и впервые за долгое время их сны были мирными.