Если ты меня увидишь — не верь мне

Всё случилось через три недели после течки. Три недели, которые стали самыми светлыми в жизни Люцифера. Он остался в отеле — Чарли уговорила, сказав, что Вэгги нужна помощь с документами, а Ниффти не справляется с уборкой, а Хаск скучает без его кофе. На самом деле все просто видели, как он оживает рядом с Аластором, и никто не хотел это забирать. Люцифер впервые за долгое время спал по ночам. Не просто лежал с закрытыми глазами — спал. Глубоко, без кошмаров, уткнувшись носом в плечо Аластора. Он начал есть больше — Хаск ворчал, что тот слишком худой, и подсовывал ему бутерброды за стойкой. Он даже пару раз улыбнулся незнакомым постояльцам, и Вэгги прошептала Чарли: «У твоего брата есть улыбка. Настоящая. Я не знала». Аластор был осторожен. Не давил. Не требовал. Просто был рядом — молчаливый, тёмный, надёжный. По ночам они по-прежнему говорили. Люцифер рассказывал о маме — о её смехе, о её руках, о том, как она пахла корицей и ванилью. Аластор слушал и гладил его по волосам. — Я никогда не думал, — сказал однажды Люцифер, — что можно просто... быть. Без страха. Без ожидания удара. — Можно, — ответил Аластор. — Со мной — можно. Это был хороший период. Настолько хороший, что Люцифер почти поверил, что он заслуживает счастья. Почти.

***

Звонок пришёл в четверг, в четыре часа дня. Люцифер сидел в библиотеке с книгой — Аластор настоял, чтобы он отдыхал, потому что утром блондин помогал Чарли разгружать коробки с благотворительной ярмарки и сорвал спину. Телефон завибрировал на подоконнике — незнакомый номер. Люцифер ответил, не думая. Это была ошибка. — Люцифер Морнингстар? — Голос был женским, официальным, безликим. — Да. Кто это? — Меня зовут Марта Рид, я социальный работник из департамента по делам семьи. У меня к вам вопрос. Люцифер замер. Сердце ухнуло вниз, как с обрыва. — Слушаю. — Ваш отец, Джонатан Морнингстар, умер восемь лет назад. В его вещах было найдено письмо, адресованное вам. По техническим причинам оно не было доставлено вовремя, но сейчас мы завершаем архивное дело и хотели бы передать его вам лично. Люцифер не дышал. — Письмо? — переспросил он. Голос не дрожал — он был мёртвым. — От отца? — Да. Оно датировано за два дня до его смерти. Вы можете забрать его в нашем офисе или мы можем отправить почтой. — Отправьте, — сказал Люцифер. — По адресу... — он продиктовал адрес отеля. — Но я хочу знать, о чём оно. Вы читали? Пауза. — Да, — сказала социальный работник. — Это входит в процедуру проверки. Мистер Морнингстар... просит у вас прощения. И объясняет свои действия. — Объясняет? — Люцифер почти рассмеялся. — Он объясняет, почему насиловал собственного сына? Женщина на том конце провода замолчала. Надолго. — В письме, — сказала она наконец, — он говорит, что вы были похожи на вашу мать. И что он не смог справиться с горем. — Я знаю, — сказал Люцифер. — Я знаю, что он сказал. Вы можете оставить письмо себе. Я не хочу его читать. — Мистер Морнингстар... — Я сказал — не хочу. Он сбросил звонок. И почувствовал, как мир рушится. Не потому, что письмо что-то меняло. А потому, что само его существование напомнило: прошлое не уходит. Оно лежит в архивах, в письмах, в шрамах, и в любой момент может позвонить и сказать: «Ты думал, что всё кончено? Нет. Я всё ещё здесь». Люцифер сидел в библиотеке до вечера. Не плакал. Не дрожал. Просто сидел, глядя в одну точку, и чувствовал, как внутри него что-то закрывается. Щёлкает. Как дверь в бункере, которая отсекает весь свет. К восьми часам он спустился вниз. Чарли увидела его первой. — Люц? — она подошла ближе, вглядываясь в его лицо. — Что случилось? Ты белый как мел. — Ничего, — ответил он. — Устал. Пойду спать. — Ты не устал. Ты... ты снова надел маску. Я вижу. — Чарли, пожалуйста. Не сейчас. Он ушёл в свою комнату и закрыл дверь. На этот раз — запер на ключ.

***

Аластор вернулся в отель в одиннадцать вечера — ездил по делам в город. Хаск встретил его у порога. — С Люцифером что-то случилось, — сказал бармен без предисловий. — Что именно? — Не знаю. Он спустился к ужину, посмотрел на всех пустыми глазами и ушёл. Чарли плакала. Говорит, он выглядел как... раньше. Аластор не побежал. Он поднялся на второй этаж медленно, размеренно, как хищник, который чует добычу, но не хочет её спугнуть. Постучал. — Люцифер. Открой. Тишина. — Люцифер, я знаю, что ты там. Я слышу твоё дыхание. Открой дверь. — Уходи, — голос был глухим, безжизненным. Тем самым, которым Люцифер говорил в их первую встречу. — Нет. — Аластор, пожалуйста. Я не могу... я не могу сейчас. Я снова... я слышу его голос. В голове. Он говорит, что я никогда не буду свободен. Что он всегда будет во мне. В каждом моём вдохе. В каждом... — Открой дверь, Люцифер. Или я выломаю её. Пауза. Щелчок замка. Люцифер стоял на пороге. Он был бледнее обычного — настолько, что губы казались синими. Глаза — пустые, как у куклы. На руках — нет новых порезов, Аластор проверил мгновенно, но он выглядел так, будто его выключили. — Звонили из департамента, — сказал Люцифер, глядя в пол. — Нашли письмо от отца. Он просит прощения. — И ты не хочешь его читать. — Я не хочу ничего, что связано с ним. Но само письмо... сам факт... — он запнулся. — Я думал, что похоронил его. Что он мёртв. А он всё ещё здесь. В письмах. В документах. В моей голове. — Он мёртв, — твёрдо сказал Аластор. — Тело сгнило. Его нет. — А его голос? — Люцифер поднял глаза. В них стояли слёзы, но не падала ни одна. — Его руки? Его запах? Они не умерли. Они живут во мне. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда я закрываю глаза. — Люцифер... — Я думал, что смогу быть нормальным, — голос его сломался. — Я думал, что с тобой... что ты... что я смогу... Но я не могу. Я никогда не смогу. Я сломан навсегда. И никакое письмо, никакой секс, никакая любовь не починят меня. Аластор шагнул вперёд. Люцифер отступил. — Не трогай меня, — сказал он. — Пожалуйста. Я не вынесу прикосновений сейчас. Даже твоих. Аластор замер. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Ничего. — Люцифер сел на кровать, поджав ноги, и обхватил себя руками. — Просто... оставь меня одного. На сегодня. Мне нужно... мне нужно снова научиться быть внутри себя. Я выпал. Я не знаю, где я. Я не знаю, кто я. — Ты — Люцифер Морнингстар. Ты — брат Чарли. Ты — бариста, который делает лучший кофе в городе. Ты — человек, который слушал моё радио каждую ночь и не умер. — Это всё роли. — Люцифер покачал головой. — Маски. А под ними... под ними ничего. Пустота. Я всегда знал это. Но с тобой я почти поверил, что там что-то есть. — Там есть, — Аластор опустился на корточки перед кроватью, стараясь не касаться. — Я видел это. В ту ночь, когда ты плакал у меня на груди. В ту ночь, когда ты сказал, что любишь меня. Это было настоящее. — Это была течка, — глухо сказал Люцифер. — Ты сам говорил — тело предаёт. — Это была не течка. Это был ты. Люцифер закрыл глаза. — Я не знаю, что правда, — прошептал он. — Я не знаю, чему верить. Я думал, что выздоравливаю. А оказалось — просто забыл на время. А теперь всё вернулось. Все запахи. Все голоса. Все прикосновения. — Какие прикосновения? — голос Аластора стал острым. — Кто к тебе прикасался? — Никто. Воспоминания. Они прикасаются ко мне. Каждую секунду. Аластор молчал. Он смотрел на Люцифера — на его позу, на сжатые плечи, на отсутствующий взгляд — и понимал, что сейчас ничего не может сделать. — Можно я просто посижу здесь? — спросил он. — На полу. Не касаясь. — Зачем? — Чтобы ты не был один. Люцифер открыл глаза. Посмотрел на Аластора — на его тёмное лицо, на чёрные волосы, на улыбку, которая сейчас была печальной. — Хорошо, — сказал он. — Сиди. Аластор сел на пол, прислонившись спиной к кровати. Люцифер остался на кровати, сжавшись в комок. Они не говорили. Часы тикали на стене. Где-то внизу Хаск закрыл бар. Чарли плакала в своей комнате — Аластор слышал это краем уха. В два часа ночи Люцифер заговорил. — Он написал письмо, — сказал он в темноту. — Знаешь, о чём? О том, как ему было больно. Как он страдал. Как он не мог жить без мамы. И как я был похож на неё. — Ты не читал его. — Я знаю, что там. Такие письма всегда об одном. «Прости меня, я был слаб. Прости меня, я не хотел. Прости меня, я любил тебя». Но он не любил. Он использовал. Он ломал. И теперь, после смерти, он хочет прощения. Чтобы я простил его. Чтобы я отпустил его грехи. — Ты не обязан прощать. — Я знаю. Но часть меня... маленькая, глупая часть... хочет прочитать это письмо. Хочет услышать, что он сожалеет. Что он мучился. Что моя боль имела значение. — Твоя боль имеет значение. Не потому, что он сожалеет. А потому, что ты её чувствуешь. Люцифер повернул голову, глядя на Аластора сверху вниз. — Ты слишком мудр для убийцы, — сказал он. — Убийцы тоже могут быть мудрыми. Опыт смерти — хороший учитель. — Чьей смерти? Его? — И своей. Каждый день я выбираю жизнь. Не потому, что она хороша. А потому, что в ней есть... моменты. Как этот. — Этот момент — дерьмо, — сказал Люцифер. — Он дерьмо, — согласился Аластор. — Но я здесь. А ты здесь. Мы дышим одним воздухом. Это уже что-то. Люцифер протянул руку — не для объятия, просто коснуться пальцами плеча Аластора. — Спасибо, — сказал он. — Что не лезешь. Что не пытаешься починить. Что просто... сидишь в дерьме вместе со мной. — Всегда пожалуйста. Люцифер убрал руку. — Я, наверное, не буду спать сегодня, — сказал он. — Я тоже. — Тогда расскажи что-нибудь. Про радио. Про идиотов, которые звонят. — Сегодня у меня была одна женщина, — начал Аластор, и его голос стал мягче, теплее. — Она позвонила и сказала, что её муж — вампир. Потому что он не выходит на солнце. — И что ты сказал? — Сказал, что это похоже на аллергию. Она обиделась. Люцифер тихо хмыкнул. Не засмеялся — но хотя бы хмыкнул. — Ты ужасный психолог, — сказал он. — Я радиоведущий. Моя задача — развлекать, а не лечить. — Меня ты развлекаешь. — Это главная похвала. Они сидели так до рассвета — один на кровати, другой на полу. Не касаясь. Не пытаясь спасти друг друга. Просто присутствуя. И иногда этого было достаточно.

***

Утром Чарли нашла их в той же позе. Аластор дремал, прислонившись головой к матрасу. Люцифер сидел с открытыми глазами, глядя в окно. — Люц, — позвала Чарли. — Ты как? — Нормально, — ответил он. Маска снова была на месте — вежливая улыбка, пустые глаза. — Не ври мне. — Я не вру. Я просто... не знаю, как описать то, что чувствую. — Попробуй. Люцифер посмотрел на сестру. На её светлые волосы — такие же, как у него. На тёмно-синие глаза — такие же, как у мамы. — Я чувствую, что стою на краю, — сказал он. — И если я сделаю шаг — улечу. Но не в небо. В никуда. Чарли села рядом и взяла его за руку. — Не делай шаг, — попросила она. — Пожалуйста. — Я не сделаю. Я обещал тебе и... и маме. — Обещания — это просто слова. — Тогда пусть они будут просто словами, которые я сдержу. Чарли заплакала. Люцифер не плакал — слёзы кончились ещё ночью. Он просто сидел и смотрел, как сестра оплакивает его, хотя он был ещё жив. Аластор проснулся от звука её всхлипов. Посмотрел на Люцифера — на его пустое лицо, на отсутствующий взгляд — и понял. Он ушёл. Не физически. Внутренне. Снова заперся в себе. И я не знаю, как открыть дверь. Но он не сдался. Потому что знал: Люцифер выходил раньше. Выходил ради Чарли. Ради радио. Ради кофе. А теперь — может быть — ради него. — Я сделаю тебе кофе, — сказал Аластор, поднимаясь с пола. — Самый лучший. Как ты учил. — Ты не умеешь делать кофе, — безжизненно ответил Люцифер. — Научусь. У меня хороший учитель. Он вышел из комнаты. Через полчаса он вернулся с чашкой горького, переваренного, ужасного кофе. Люцифер сделал глоток, поморщился — и в его глазах мелькнула искра. — Это отвратительно, — сказал он. — Знаю. — Ты пережарил зёрна. — Знаю. — И воды мало. — Знаю. Люцифер сделал ещё глоток. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что пытаешься. Даже когда получается дерьмово. Аластор улыбнулся — не маской, а настоящей, тёплой улыбкой. — Дерьмово — это начало. Потом будет лучше. Люцифер посмотрел на чашку, на тёмную жидкость внутри. — Ты правда думаешь, что будет лучше? — Не знаю, — честно ответил Аластор. — Но я буду здесь, чтобы это увидеть. Хорошо это или плохо. Люцифер кивнул и допил отвратительный кофе. Искра в глазах погасла — но не совсем. Тлела где-то глубоко, как уголёк в пепле. Ждала, когда кто-то раздует пламя. Аластор был готов дуть сколько понадобится.