Если ты меня увидишь — не верь мне

Люцифер возвращался с работы в десять вечера. Смена в «Утренней звезде» выдалась долгой — он подменил заболевшую коллегу и провел за кофемашиной двенадцать часов вместо обычных восьми. Руки гудели, спина ныла, но внутри была странная тишина. Не пустота — покой. После того, как они с Аластором впервые поцеловались, что-то в нём сдвинулось. Не исчезло, не вылечилось, но... стало легче дышать. Он шёл по пустынной улице к отелю, держа в руке пакет с булочками — Ниффти просила принести чего-нибудь сладкого, и Люцифер не смог отказать. Фонари горели тускло, осенний ветер гнал по асфальту сухие листья. Хороший вечер. Тихий. Он заметил его за полквартала до отеля. Фигура под фонарём. Крупная, грузная, знакомая до боли в зубах. Люцифер замедлил шаг, но не остановился. Не свернул. Не перешёл на другую сторону улицы. Потому что узнал. Маркус Веббер. Школьные годы. Люцифер был тихим, худым, светловолосым омегой в классе, где доминировали альфы. Маркус был одним из них — не самым умным, не самым сильным, но самым жестоким. Он не бил — бить было слишком просто. Он унижал. Каждый день. Каждую перемену. Каждую возможность. «Омежка», «маменькин сынок», «подстилка для папочки» — он не знал, как близок был к истине. Он тыкал, щипал, ставил подножки, рвал учебники, обзывал при всех. Однажды запер Люцифера в туалете на четыре часа — никто не пришёл его искать. Учителя делали вид, что не замечают. Одноклассники смеялись. Люцифер выжил. Как и всегда. А теперь Маркус стоял под фонарём, широко расставив ноги, и ухмылялся. — Люцифер Морнингстар, — сказал он. Голос был масляным, самоуверенным. — А я думал, ты сгинул где-то. А ты вон какой... вырос. Люцифер остановился в трёх метрах от него. — Маркус, — сказал он ровно. — Чего ты хочешь? — Хочу? — Маркус рассмеялся — гулко, противно. — Да так, по старой дружбе. Увидел тебя в кофейне на прошлой неделе. Ты такой... — он облизнулся, — аппетитный стал. Раньше ты был тощим, а теперь... сформировался. — Уходи, — сказал Люцифер. — Не надо. — А если я не хочу уходить? Маркус шагнул вперёд. От него пахло дешёвым пивом и потом. Люцифер сделал шаг назад — не потому, что боялся. Потому что знал: камера на доме напротив снимает. Красный огонёк мигал в темноте, незаметный для пьяного альфы, но Люцифер видел его. Он всегда замечал камеры. Привычка. — Я сказал — уходи, — повторил Люцифер, и в его голосе появилась дрожь. Наигранная. Тщательно выверенная. Маркус воспринял её как страх. — Омежка боится, — проурчал он, надвигаясь. — Омежка хочет, чтобы его взяли. Я же чувствую. Твой запах... такой сладкий. Давно хотел тебя попробовать. Ещё в школе. Ты всегда так вкусно пах, когда боялся. Люцифер отступил ещё на шаг. Спиной упёрся в стену дома. Тупик. — Пожалуйста, — сказал он. Голос дрожал. — Не надо. — Надо, — Маркус схватил его за плечи, прижал к стене. — Надо, Люци. Очень надо. Он рвал одежду — пуговицы разлетелись, ветер коснулся голой кожи. Люцифер не сопротивлялся. Не бил. Не кричал. Он стоял, глядя Маркусу за спину, туда, где мигал красный огонёк камеры. Снимай, — мысленно приказал он. — Снимай всё. Маркус толкнул его на колени. Люцифер столкнулся — кирпичная стена, холодный асфальт, разбивая ладони. Сзади зашуршала молния на штанах. — Будешь хорошо себя вести — не больно, — прошептал Маркус, нависая сверху. Люцифер не отвечал. Он ждал. Секунды тянулись как часы. Холод асфальта. Запах пива. Руки, которые не спрашивали разрешения. И боль — резкая, знакомая, когда чужой член врывается в тело, не спрашивая, готово ли оно. Люцифер не закричал. Он прикусил губу до крови и ждал. Сейчас, — подумал он. — Ещё немного. Маркус двигался внутри него, тяжело дыша, что-то бормоча про «сладкого омежку». Люцифер смотрел на камеру. Смотрел прямо в объектив, давая записать своё лицо — спокойное, почти пустое. А потом он улыбнулся. Той самой улыбкой, которую все видели у Аластора. Улыбкой хищника, который перестал притворяться добычей. Маркус замер. — Что ты... Люцифер двинулся. Он развернулся внутри чужой хватки — резко, с такой силой, что Маркус потерял равновесие. Член вышел из тела с влажным звуком. Люцифер не почувствовал боли — только холодную, кристально чистую ярость. Он ударил первым. Кулак вошёл в солнечное сплетение Маркуса с хрустом — рёбра или просто воздух, Люциферу было всё равно. Маркус согнулся, выдыхая облако перегара. Второй удар пришёлся в челюсть — голова альфы дёрнулась назад, из разбитой губы брызнула кровь. — Ты... — прохрипел Маркус, пытаясь подняться. — Ты чокнутый... Люцифер не слушал. Он бил — за каждую подножку, за каждый порванный учебник, за каждый смешок в школьном коридоре. За туалет, где он просидел четыре часа, обняв колени. За каждое «омежка», сказанное с презрением. За все годы страха, которые он носил в себе, потому что некому было заступиться. Маркус попытался ударить в ответ — его кулак попал Люциферу в нос. Хруст, вспышка боли, тёплая кровь, хлынувшая по лицу. Люцифер даже не остановился. Он ударил снова. И снова. И снова. В какой-то момент Маркус перестал сопротивляться — просто лежал на асфальте, закрывая лицо руками, и скулил, как побитый пёс. — Хватит, — прохрипел он. — Хватит, пожалуйста... Люцифер занёс кулак для последнего удара — и замер. Кровь капала с его подбородка на лицо Маркуса, смешиваясь со слезами и соплями поверженного альфы. — Ты даже не представляешь, сколько лет я ждал этого момента, — сказал Люцифер. Голос его был спокойным, почти ласковым. — Не сегодняшнего. Не того, что ты пришёл. А того, чтобы ответить. За всё. Он встал. Штаны были спущены, рубашка разорвана — он выглядел как жертва. Но улыбка на его лице была улыбкой палача. Люцифер достал телефон. Набрал 112. — Здравствуйте, — сказал он в трубку тем же спокойным голосом. — Меня только что изнасиловали. Насильник ещё здесь. Я его избил, но он жив. Приезжайте. Он продиктовал адрес. Сбросил звонок. Посмотрел на Маркуса, который лежал в луже собственной крови и мочи. — Камера, — сказал Люцифер, кивая на дом напротив. — Всё записала. Твой вход. Моё сопротивление. Твой оргазм. Мой отпор. Всё. — Ты... ты специально? — прошептал Маркус. — Конечно, специально, — улыбнулся Люцифер. — Ты думал, я боюсь? Я не боялся тебя даже в школе. Я просто ждал. Он отошёл к стене, прислонился спиной к холодному кирпичу и закрыл глаза. Кровь из носа всё текла — по губам, по подбородку, на разорванную рубашку. Он не вытирал. Пусть видят. Пусть все видят. Полиция приехала через семь минут. Два патруля, скорая, следователь. Люцифер рассказал всё — как шёл с работы, как напал Маркус, как тот его изнасиловал, как он сопротивлялся и избил насильника. Он не договорил только одного — что ждал этого. Что играл испуганную жертву. Что знал про камеру. — Вы молодец, что дали отпор, — сказала женщина-следователь, записывая показания. — Многие омеги теряются в таких ситуациях. А вы — нет. — Я научился, — ответил Люцифер. Ему обработали нос — не сломан, только сильное кровотечение. Дали форму, чтобы заполнить заявление. Маркуса увезли в наручниках — он был без сознания, но живой. Скорая забрала его в больницу. — Мы изучим запись с камеры, — сказала следователь. — Если всё так, как вы говорите, он сядет надолго. Вы не переживайте. Вы имели полное право защищать себя. — Я не переживаю, — улыбнулся Люцифер. — Спасибо. Он подписал бумаги, взял пакет с булочками — чудом уцелевший в схватке — и пошёл в отель. Кровь всё ещё текла. Он не вытирал.

***

В отеле «Хазбин» вечер был тихим. Чарли разбирала документы в кабинете, Вэгги помогала ей. Хаск протирал стаканы за стойкой. Энджел дремал на диване в гостиной. Ниффти уже ушла спать. Аластор сидел на втором этаже, у окна, и смотрел на улицу — ждал. Он видел всё. С первого этажа обзор был плохой, но со второго — идеальный. Аластор видел, как Люцифер остановился под фонарём. Как к нему подошёл крупный альфа. Как они говорили — не слышно, но видно по напряжённым позам. Как Люцифер отступил к стене. Как альфа набросился на него. Аластор сжал подлокотник кресла так, что дерево треснуло. Он хотел спуститься. Вмешаться. Убить. Но что-то остановило его. Не страх — чутьё. Он смотрел на лицо Люцифера, даже с такого расстояния различая выражение, и не видел страха. Видел расчёт. Видел ожидание. Видел ту самую улыбку, которую узнал бы из тысячи — свою собственную. Аластор остался на месте. Он смотрел, как альфа входит в Люцифера. Как Люцифер смотрит на камеру. Как улыбается. Как разворачивается и начинает бить — с такой яростью, с такой силой, что Аластор почувствовал гордость. Даже когда кровь хлынула из носа — Люцифер не остановился. Аластор улыбнулся. Он смотрел, как подъехала полиция, как Люцифер давал показания, как ему обрабатывали лицо. И ждал. Теперь дверь отеля открылась. Люцифер вошёл через парадный вход. Он выглядел ужасно — разорванная рубашка, спущенные штаны (он поправил их, но не застегнул до конца), кровь на лице, на шее, на груди. Разбитые костяшки пальцев. Синяки, которые только начинали проступать на бледной коже. И улыбка. Та самая улыбка. Улыбка Аластора. Улыбка человека, который только что победил. Чарли первой увидела его. Она выбежала из кабинета, услышав звук открывшейся двери, и замерла на месте. — Люцифер?! — голос её сорвался на крик. — Что с тобой?! Кто тебя?.. — Всё в порядке, — сказал Люцифер. Голос был спокойным, почти сонным. — Меня пытались изнасиловать. — Что?! — Пытались, — повторил он. — Но я избил насильника до полусмерти. Он в больнице. Я дал показания. Камера на доме напротив всё записала — его нападение, моё сопротивление, всё. Он сядет. — Люцифер... — Чарли прижала руки ко рту. Слёзы хлынули из глаз — от страха, от облегчения, от шока. — Всё хорошо, Чарли, — мягко сказал Люцифер. — Правда. Я в порядке. Он улыбнулся — настоящей улыбкой, тёплой, почти нежной. И пошёл к лестнице, прижимая к груди пакет с булочками. — Ниффти просила сладкое, — сказал он на ходу. — Я принёс. Отдайте ей, пожалуйста. А я пойду умоюсь. Он поднимался по ступеням, оставляя кровавые следы на перилах. Вэгги вышла из кабинета, увидела его, побледнела и схватилась за стену. Энджел проснулся от шума, выглянул из гостиной и замер с открытым ртом. Хаск вышел из-за стойки с полотенцем. — Возьми, — сказал он, протягивая его Люциферу. — Приложи к носу. — Спасибо, Хаск, — Люцифер взял полотенце, прижал к лицу и продолжил подниматься. — Не за что, — буркнул Хаск, провожая его взглядом. На втором этаже, у дверей своей комнаты, Люцифера ждал Аластор. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Лицо его ничего не выражало — маска, которую Люцифер научился читать. Но в глазах горело. — Ты видел, — сказал Люцифер. — Видел. — И не спустился. — Ты не нуждался в помощи. Люцифер остановился напротив него. Кровь всё ещё капала из носа, пачкая полотенце. Синяк под левым глазом начинал наливаться лиловым. Костяшки пальцев были разбиты в мясо. — Я избил его, — сказал Люцифер. — До полусмерти. — Я видел. — Я позволил ему войти в меня. Чтобы камера записала. — Я знаю. — Ты не злишься? Аластор медленно отлепился от стены. Подошёл ближе — вплотную. Взял лицо Люцифера в ладони — осторожно, обходя синяки — и посмотрел в глаза. — Ты был великолепен, — сказал он. Люцифер моргнул. — Что? — Ты был великолепен, — повторил Аластор. — Твоя улыбка перед тем, как ты начал бить — я узнал её. Это моя улыбка. Ты научился. — У меня хороший учитель, — ответил Люцифер. — А ты — хороший ученик. — Аластор провёл большим пальцем по его скуле, стирая каплю крови. — Ты не просто защитился. Ты переиграл его. Ты использовал его же грязные методы против него. Ты заставил его поверить, что ты жертва — а сам был охотником. — Он заслужил. — Он заслужил смерть, — поправил Аластор. — Но ты дал ему кое-что похуже. Ты дал ему тюрьму. И знание того, что слабый омежка, которого он травил в школе, оказался сильнее. Ты сломал его не тело — его самооценку. Его веру в собственную непобедимость. Это хуже, чем смерть. Люцифер улыбнулся — снова той улыбкой. — Ты меня хвалишь, — сказал он. — Я тобой горжусь, — поправил Аластор. — Ты сегодня убил в себе жертву. Не до конца — это процесс. Но ты сделал огромный шаг. — Я всё ещё чувствую его внутри, — тихо сказал Люцифер, касаясь своего живота. — Не физически. Ментально. Грязно. — Это пройдёт. Не сегодня, не завтра. Но пройдёт. Я рядом. — Я знаю. Аластор наклонился и поцеловал его — осторожно, в уголок губ, где не было крови. — Иди в душ, — сказал он. — Смой его с себя. Я принесу чистую одежду и чай. — Сладкий, — попросил Люцифер. — С мёдом. — Ты помнишь. — Я помню всё, что ты говоришь. Всё, что ты любишь. Всё, что тебя ранит. Люцифер зашёл в комнату. Аластор пошёл за чаем. Внизу Чарли плакала на плече у Вэгги. Хаск молча наливал виски себе и Энджелу. Ниффти спала и не знала, что мир её любимого баристы снова перевернулся. Но на этот раз — не в пропасть. На этот раз — вверх.

***

В душе Люцифер стоял под горячей водой, пока она не стала ледяной. Смывал кровь, пот, чужие прикосновения. Смотрел на разбитые костяшки и не чувствовал боли — только удовлетворение. Он думал о Маркусе, который лежит в больнице со сломанными рёбрами, выбитыми зубами и сотрясением. О камере, которая записала всё — от первого «привет» до последнего удара. О полицейском протоколе, где он — жертва, а Маркус — насильник. О том, что он больше не будет бояться. По крайней мере, не так, как раньше. Он вышел из душа, закутался в халат — слишком большой, Аластора — и сел на кровать. Аластор уже ждал — с чашкой чая, с аптечкой, с чистой одеждой. — Руки давай, — сказал он, садясь рядом. Люцифер протянул разбитые костяшки. Аластор обрабатывал ссадины — аккуратно, профессионально, без лишних движений. — Ты умеешь это делать? — спросил Люцифер. — У меня было много практики. На себе. — Я тоже умею. Но приятно, когда кто-то другой. — Я буду делать это каждый раз, когда ты будешь нуждаться. Люцифер смотрел, как Аластор бинтует его пальцы — ровно, туго, заботливо. — Аластор, — сказал он. — М? — Я люблю тебя. — Я знаю. Я тоже тебя люблю. — Я не за этим. Я к тому, что сегодня, когда он вошёл в меня... я думал о тебе. Аластор замер. — Обо мне? — Я думал, что это не он. Что это ты. Что твои руки держат меня за бёдра. Что твой голос шепчет моё имя. Я отключился и представил тебя. И стало... легче. Аластор опустил бинт. Взял лицо Люцифера в ладони — снова осторожно, снова бережно. — Больше никогда, — сказал он. — Никто никогда не сделает с тобой этого снова. Я убью любого, кто попытается. — Я знаю, — сказал Люцифер. — Поэтому я и смог. Потому что знал — если я не справлюсь, ты придёшь. — Я всегда приду. — Знаю. Они смотрели друг на друга — два монстра, два сломанных человека, два существа, которые нашли друг в друге то, что искали всю жизнь. Люцифер допил чай. Аластор убрал аптечку. — Ложись, — сказал Аластор. — Тебе нужно отдохнуть. — Ты останешься? — Всегда. Они легли в кровать — Люцифер на бок, Аластор за спиной, обнимая за талию. Близко. Тепло. Безопасно. — Аластор, — прошептал Люцифер, уже засыпая. — М? — Ты прав. Я сегодня убил в себе жертву. Не до конца. Но достаточно, чтобы почувствовать себя... свободным. — Это первый день твоей свободы, — сказал Аластор. — Поздравляю. — Спасибо. — Люцифер улыбнулся в темноту. — За то, что научил меня улыбаться. — Ты научился сам. — Нет. Ты показал, как это делается. Остальное я сделал сам. — Тогда ты молодец. Люцифер заснул с улыбкой на лице. Кошмары не пришли. Впервые после письма — не пришли. Аластор не спал. Он лежал, обнимая Люцифера, и смотрел в потолок. Он думал о том, что этот хрупкий блондин с пустыми глазами оказался сильнее, чем любой альфа, которого Аластор встречал. Что он пережил то, от чего ломаются самые крепкие. И что он всё ещё здесь — тёплый, живой, дышащий. «Мой», — подумал Аластор. — «Моя звезда. Моя победа. Моя причина» Он поцеловал Люцифера в макушку и закрыл глаза. За окном светало. Новый день начинался. И впервые за долгое время Люцифер встретил его не с пустотой внутри, а с тихой, спокойной уверенностью: он справится. Он справился. Он справится снова. Потому что он больше не один. И потому что теперь у него была улыбка. Настоящая. Как у Аластора.