Если ты меня увидишь — не верь мне

Разговоры о детях начались случайно. Энджел за ужином рассказывал о своей сестре — той самой, ради которой он когда-то ушёл из дома, чтобы не позорить семью своей работой и зависимостью. Она недавно родила, и Энджел держал в руках фотографию на телефоне, показывая всем подряд. — Смотрите, какая кроха, — говорил он, и в его голосе впервые не было привычной игривости, только мягкая, почти болезненная нежность. — Моя племянница. Олли. Родилась три недели назад. Чарли ахнула, прижимая руки к груди. Вэгги вежливо улыбнулась, хотя дети никогда не были её темой. Хаск мельком глянул и буркнул что-то про то, что «все младенцы похожи на сморщенных стариканов». Ниффти потребовала показать ещё раз, потому что «она такая маленькая, я хочу её укусить». — Не надо кусать младенцев, — сказала Вэгги. — Я не сильно, — ответила Ниффти. Аластор сидел в своём кресле, наблюдая за разговором с обычной полуулыбкой. Люцифер стоял за стойкой кофемашины — готовил вечерний американо для Хаска, хотя бармен мог сделать его сам, но привычка брата Чарли готовить для всех уже стала ритуалом. — А вы, Чарли? — спросил Энджел, убирая телефон. — Хотите детей? — Однажды, — ответила Чарли, мечтательно закатывая глаза. — Когда отель встанет на ноги и когда я найду того, с кем захочу делить жизнь. Но не сейчас. Я ещё сама ребёнок. — Тебе двадцать, — заметила Вэгги. — Вот именно. Двадцать — это молодость. Я хочу пожить для себя. — Разумно, — кивнул Хаск. — А вы, Аластор? — Энджел повернулся к управляющему. — Вы когда-нибудь думали о детях? Аластор пожал плечами. — У меня уже есть Ниффти, — сказал он. — Этого достаточно. — Я не в счёт, — возразила Ниффти. — Я приёмная. А я спрашиваю про своих. — Своих не будет, — ответил Аластор спокойно, без тени сожаления. — Я не создан для отцовства. Ниффти — исключение. — Жаль, — сказал Энджел. — Из вас вышел бы хороший отец. — С чего ты взял? — Вы умеете быть терпеливым. И злым, когда надо. И добрым, когда никто не видит. Это всё, что нужно. Аластор не ответил, но его полуулыбка стала чуть теплее. — А вы, Люцифер? — Энджел повернулся к бариста. — Вы когда-нибудь хотели детей? За стойкой кофемашины что-то щёлкнуло — может быть, рычаг, может быть, что-то внутри Люцифера. Он не обернулся. Голос его был ровным, когда он ответил: — Нет. — Совсем? — удивилась Чарли. Она никогда не обсуждала с братом эту тему. — Ты не хочешь когда-нибудь стать отцом? — Нет, — повторил Люцифер. Он нажал кнопку, и кофе полился в чашку — ровной, тёмной струёй. В гостиной повисла тишина. Что-то в его голосе — слишком спокойное, слишком пустое — заставило всех замолчать. Чарли открыла рот, чтобы спросить ещё что-то, но Вэгги коснулась её руки, останавливая. Аластор смотрел на спину Люцифера — на то, как напряжены его плечи, как пальцы сжались на ручке чашки. Он видел. Он всегда видел. — Кофе готов, — сказал Люцифер, ставя чашку перед Хаском. — Я пойду наверх, голова болит. — Хорошо, Люц, — тихо сказала Чарли. — Отдыхай. Он вышел из гостиной, не оглядываясь. Его шаги на лестнице были ровными, слишком контролируемыми для человека, у которого «болит голова». Чарли посмотрела на Аластора. — Что это было? — спросила она. — Не знаю, — солгал Аластор. — Но я выясню. Он подождал десять минут — чтобы Люцифер успел подняться, закрыть дверь, сесть на кровать или лечь, или замереть у окна, глядя в темноту. Потом встал. — Извините, — сказал он и вышел.

***

Люцифер не включил свет. Он сидел на подоконнике в спальне — той самой, где они впервые показали друг другу шрамы. Ноги поджаты, руки обнимают колени. Лица не видно — только силуэт на фоне ночного неба. Аластор вошёл без стука. Остановился у двери. — Ты не обязан говорить, — сказал он. — Но если хочешь — я здесь. Люцифер не ответил. Долго. Так долго, что Аластор уже решил, что тот не заговорит. — Я не хочу детей, — сказал Люцифер наконец. — Не потому, что не люблю их. Я просто... не могу. — Не можешь или не хочешь? — Я не знаю. Аластор подошёл ближе. Остановился у подоконника, не касаясь. — Сегодня за ужином, когда Энджел говорил о племяннице, ты побледнел. Не сильно — я один заметил. И когда он спросил про детей, твоё сердце забилось быстрее. Я слышал. — Ты слышишь моё сердце? — Я научился. За эти недели. Когда ты рядом, я слышу всё. Люцифер поднял голову. В темноте его глаза блестели — не от слёз, от уличных фонарей, пробивающихся сквозь шторы. — Я не думаю, что смогу родить, — сказал он. — Теперь. — Теперь? — Аластор уловил слово — зацепился за него, как за ниточку. — Что значит «теперь»? Люцифер замолчал. Его пальцы вцепились в колени — побелели, задрожали. — Я не хотел тебе говорить, — прошептал он. — Я не говорил никому. Даже Чарли. — Что, Люцифер? — Аластор опустился перед ним на колени — так, чтобы смотреть снизу вверх, не нависая. — Что ты скрываешь? Люцифер закрыл глаза. — Я беременел несколько раз, — сказал он. Слова упали в тишину, как камни в колодец — глухо, тяжело, с долгим эхом. — Первый раз в тринадцать. От отца. Я не понял сразу — думал, это из-за того, что он меня... что тело сломалось. Но живот рос. А я был таким худым — всё было видно. Чарли тогда было восемь. Она спросила, почему я поправился. Я сказал, что много ем. Аластор молчал. Его лицо ничего не выражало — маска, которую он надевал, когда внутри всё кипело. — Я не хотел этого ребёнка, — продолжал Люцифер. Голос его стал механическим, отстранённым — будто он читал чужую историю. — Я не мог. Я был ребёнком сам. Я не знал, что делать. Но в маленьком городе, где мы жили, не было клиник, где делают аборты омегам без согласия родителей. А отец, конечно, не согласился бы. — Как ты... — Сам. — Люцифер открыл глаза. В них была пустота — та самая, которую Аластор видел в их первую встречу. — Нашёл в интернете, как это делается. Травы. Дозы. Опасные, почти смертельные. Я выпил отвар и три дня пролежал в горячке, прижимая к животу грелку с ледяной водой. Чарли думала, что я заболел гриппом. Отец не заходил — я вонял, и ему было противно. — И это сработало? — Да. Я потерял ребёнка на восьмой неделе. Крови было много. Я отмывал пол в ванной четыре часа. Отец так и не узнал. Аластор сжал кулаки. Ногти впились в ладони — он не чувствовал боли. — Второй раз был в пятнадцать, — продолжил Люцифер. — За полгода до того, как отец лёг в больницу. Я уже научился защищаться — не давать ему просто так, драться, кусаться. Но он был сильнее. И однажды, когда он пришёл особенно пьяным... не рассчитал силу. Я отключился. Очнулся уже после всего. — Люцифер... — Я узнал через три недели. Пошёл в аптеку, купил тест. Положительный. На этот раз я знал, что делать. Нашёл в городе женщину — она делала подпольные аборты. Старая, страшная, с руками в татуировках. Она посмотрела на меня и сказала: «Тебе сколько, мальчик?» Я сказал: «Пятнадцать». Она покачала головой и взяла в два раза больше обычной цены. — Она сделала? — Да. Без наркоза. Сказала, что омеги терпеливые. Я не кричал. Только сжал зубы так, что сломал один. Она спросила, не хочет ли кто-то узнать. Я сказал, что нет. Она сказала, что я сильный. Я сказал, что я просто живучий. Люцифер замолчал. В комнате было слышно только его дыхание — ровное, контролируемое, неестественное. — Потом были другие, — сказал он тише. — Не от отца. После его смерти. От случайных альф, которые подкарауливали меня в тёмных переулках. От тех, кто подсыпал что-то в напитки в клубах, куда я ходил, потому что хотел почувствовать себя нормальным. От мужчины, который сказал, что любит меня, а через месяц избил и взял силой, потому что я отказался делать то, что он хотел. — Сколько? — голос Аластора был хриплым, чужим. — Не знаю. Я перестал считать после пятого. Каждый раз — аборт. Клиники, подполье, иногда сам. Однажды — в больнице, после того, как меня нашли в канаве без сознания. Врач сказала, что если я ещё раз сделаю аборт в таких условиях, могу потерять матку. Я сказал, что мне всё равно. Она заплакала. — Люцифер... — Я научился защищаться, — продолжил Люцифер, будто не слышал. — Научился бить первым. Научился убегать. Научился носить с собой перцовый баллончик и маленький нож. После шестнадцати лет со мной ничего не случалось — я сам не позволял. А когда случалось — я был готов. Я знал, как не забеременеть. Таблетки, спираль, барьерная контрацепция — всё, что можно. Но иногда... иногда они не спрашивали. И не использовали защиту. Он замолчал. Слёз не было — он выплакал их много лет назад. Аластор сидел на коленях перед ним, не двигаясь. Внутри него бушевал пожар — ярость, боль, желание найти каждого, кто прикасался к Люциферу, и заставить их страдать. Но он не двигался. Потому что сейчас не его боль была важна. — Теперь ты знаешь всё, — сказал Люцифер. — Все мои секреты. Даже те, которые я хотел унести в могилу. — Почему ты рассказал? — Потому что ты спросил про детей. Потому что я увидел твой взгляд за ужином — ты понял, что что-то не так. Потому что я устал врать. И потому что... — он запнулся, — потому что если мы... если у нас когда-нибудь будет что-то серьёзное... ты должен знать. Я не могу родить. Даже если захочу. Врачи сказали, что после стольких абортов... шансы почти нулевые. А если и получится — беременность будет смертельной. Для меня и для ребёнка. Аластор медленно выдохнул. — Люцифер, — сказал он, и голос его дрожал — впервые за много лет. — Ты думаешь, что для меня это важно? — Дети важны для всех. Ты говорил, что не хочешь своих, но это сейчас. А потом? Через год? Через пять? Ты можешь передумать. А я не смогу дать тебе то, что ты захочешь. — Я не передумаю, — твёрдо сказал Аластор. — Я не хочу детей. Ни сейчас, ни через год, ни через пять. Я хочу тебя. Только тебя. Ты — всё, что мне нужно. — Ты так говоришь, потому что жалеешь меня. — Я так говорю, потому что люблю тебя. — Аластор подался вперёд, взял лицо Люцифера в ладони. — Посмотри на меня. Люцифер посмотрел. В его глазах наконец появились слёзы — первые за этот разговор. — Я не хочу детей, — повторил Аластор. — Я хочу тебя. Твоего кофе по утрам. Твоих шрамов, которые я целую. Твоей улыбки, которая появляется, когда ты забываешь бояться. Твоей тишины, когда ты не можешь говорить. Твоего голоса, когда ты читаешь стихи. Тебя. Целиком. Со всем, что было. Со всем, что будет. — А если ты передумаешь? — прошептал Люцифер. — Если через десять лет ты захочешь ребёнка, а я не смогу? — Тогда мы заведём собаку. Или кошку. Или усыновим. Или просто будем жить вдвоём и радоваться, что у нас есть друг у друга. Дети — это не единственный смысл жизни. Не для меня. — Ты правда так думаешь? — Я никогда не был так уверен ни в чём. Люцифер закрыл глаза. Слёзы потекли по щекам — тихо, беззвучно, как дождь по стеклу. — Я убил их, — прошептал он. — Всех. Каждого. Я не знаю, были бы они мальчиками или девочками. Я не знаю, хотели бы они жить. Я просто... не мог. Я был ребёнком. Я не мог. — Ты не убивал, — твёрдо сказал Аластор. — Ты выживал. Это разные вещи. Ты не хотел их смерти — ты хотел прекратить страдания. Себя. И их — потому что дети, рождённые от насилия, не всегда живут счастливо. Ты сделал выбор. Болезненный. Правильный для той ситуации. — Откуда ты знаешь, что правильный? — Потому что ты жив. И ты можешь сейчас сидеть здесь, плакать, говорить об этом. А если бы ты родил в тринадцать — тебя бы не было. Или ребёнка. Или обоих. Люцифер разрыдался — громко, взахлёб, как в ту ночь, когда впервые рассказал о насилии отца. Аластор притянул его к себе, обнял, прижал к груди. — Я здесь, — шептал он. — Я здесь. Ты не один. Ты никогда больше не будешь один. — Я не могу... не могу простить себя, — всхлипывал Люцифер. — За то, что сделал. За то, что не дал им шанса. — Ты дал шанс себе. И это важнее. Ты не обязан жертвовать собой ради тех, кто ещё не родился. Твоя жизнь имеет значение. Сама по себе. Без детей. Без партнёра. Без всего. Ты имеешь право жить. Для себя. — Я никогда не жил для себя. — Начни сегодня. Люцифер поднял голову, мокрую от слёз. Посмотрел на Аластора — на его тёмное лицо, на чёрные глаза, в которых горел огонь. — Ты не оставишь меня? — спросил он. — После всего, что узнал? — Я останусь с тобой даже после конца света, — сказал Аластор. — Потому что ты — мой свет. Мой единственный свет. Без тебя я снова стану тем монстром, который убивает и улыбается. С тобой я... я человек. Ты делаешь меня человеком. — Ты и так человек. — Нет. Я притворялся. А с тобой — нет. Люцифер уткнулся носом ему в шею. Вдохнул знакомый запах — древесный, с нотками табака и опасности. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я знаю. И я люблю тебя. Сильнее, чем могу выразить словами. — Тогда не выражай. Просто будь рядом. — Всегда. Они сидели на подоконнике, обнявшись, пока за окном не начало светать. Люцифер не спал — но впервые боль внутри была не той, от которой хочется умереть. Это была боль очищения. Боль, которая говорила: «ты выжил, ты справился, ты можешь идти дальше». Утром Чарли заглянула в комнату брата и увидела их — спящих в обнимку на узком подоконнике. Аластор прислонился спиной к стене, Люцифер лежал у него на груди. Лица обоих были спокойными. Чарли тихо закрыла дверь. — Ну что? — спросила Вэгги в коридоре. — Спят, — сказала Чарли. — Кажется, они говорили всю ночь. — О чём? — Не знаю. Но Люц выглядит... легче. Как будто снял с плеч что-то тяжёлое. Вэгги кивнула. — Может быть, так и есть, — сказала она. Они спустились вниз, оставив брата и его альфу наедине с рассветом. Люцифер проснулся, когда солнце уже поднялось высоко. Аластор всё ещё спал — его дыхание было ровным, глубоким. Во сне он выглядел моложе, почти беззащитным. Люцифер осторожно коснулся его щеки. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что не ушёл. Аластор не проснулся. Но его губы чуть дрогнули в улыбке. Люцифер улыбнулся в ответ. И впервые за много лет — подумал о будущем не со страхом, а с тихим, робким любопытством. «Может быть», — подумал он, — «может быть, я всё-таки заслуживаю счастья» Он не знал ответа. Но знал, что теперь у него есть кто-то, кто поможет ему его найти.