Если ты меня увидишь — не верь мне

Люцифер проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок. Это было странное ощущение — не пугающее, не тревожное, а… тёплое. Чужое дыхание на шее, чужая рука на талии, чужое сердце, бьющееся в спину. Он не открывал глаза. Боялся, что это сон. Что если он откроет глаза — окажется один. В своей квартире около кофейни. С пустотой внутри и лезвием под подушкой. Но рука на талии сжалась — осторожно, чуть сильнее, — и голос прошептал в самое ухо: — Я знаю, что ты не спишь. Ты слишком ровно дышишь для спящего. Люцифер выдохнул — долго, шумно, отпуская страх. — Откуда ты знаешь, как я дышу во сне? — Я слушаю тебя каждую ночь. У тебя есть ритм. Вдох — пауза — выдох. Когда ты не спишь, пауза короче. — Ты псих. — Ты тоже. Мы идеальная пара. Люцифер перевернулся. Аластор лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на него с выражением, которое нельзя было назвать ни нежностью, ни похотью. Это было что-то другое. Внимание. Полное, абсолютное внимание хищника, который нашёл свою добычу и решил не убивать, а… охранять. — На что ты смотришь? — спросил Люцифер. — На тебя. — Я знаю. Но зачем? — Изучаю. — Ты уже изучил меня вдоль и поперёк. — Нет. — Аластор провёл пальцем по его щеке — от скулы до подбородка. — Каждый день ты другой. Сегодня у тебя под глазами синяки меньше, чем вчера. Сегодня ты дышишь глубже. Сегодня твои губы не сжаты в нитку, когда ты спишь. Ты меняешься. Я хочу это видеть. — Ты говоришь как поэт. Жуткий поэт-убийца, но поэт. — Я радио-ведущий. Мы все немного поэты. Люцифер усмехнулся и уткнулся носом в грудь Аластора. Тот пах домом — Люцифер уже не помнил, когда в последний раз чувствовал запах дома. Может быть, никогда. Мама пахла корицей и ванилью, но её запах стёрся за годы. Отец пах потом и дешёвым виски. Аластор пах деревом, табаком и чем-то острым, как лезвие. — Я люблю твой запах, — сказал Люцифер в его ключицу. — Это феромоны. Течка у тебя была недавно, организм ищет альфу. — Нет. — Люцифер поднял голову. — Это не феромоны. Я знаю свой организм. Это не он. Это я. Аластор смотрел на него долгую секунду. Потом медленно улыбнулся — той улыбкой, которую никто не видел. Только Люцифер. — Тогда я тоже люблю твой запах, — сказал он. — Не потому, что организм велит. А потому, что ты пахнешь утром. Свежестью. Кофе. И чем-то таким, от чего хочется жить. — Ванилью, — сказал Люцифер. — Это ваниль. Я использую ванильный гель для душа. — Ванилью, — повторил Аластор, пробуя слово на вкус. — Ты пахнешь ванилью. Раньше я ненавидел ваниль. Слишком сладкая. Приторная. — А теперь? — Теперь я хочу, чтобы мой дом пах ванилью. Люцифер закрыл глаза. В груди разливалось тепло — не то, которое бывает от алкоголя или от течки, а другое. Глубокое. Спокойное. — Аластор. — М? — Ты когда-нибудь думал о том, что мы слишком быстро движемся? — В каком смысле? — Мы познакомились меньше двух месяцев назад. А уже… — он запнулся, подбирая слова. — Ты знаешь обо мне всё. Я знаю о тебе всё. Мы спим в одной кровати. Мы целуемся. Это… быстро. — Для обычных людей — да, — согласился Аластор. — Но мы не обычные. Мы оба знаем, что такое терять время. Мы оба знаем, что завтра может не наступить. Мы оба знаем, что если не брать то, что хочешь, прямо сейчас — можно никогда не получить. — Это не романтично. — Это честно. — Аластор взял его лицо в ладони. — Я не умею быть романтичным. Я умею быть честным. Я хочу быть с тобой. Не потому, что ты удобный. Не потому, что ты красивый. Не потому, что я жалаю тебя. А потому, что ты — единственный человек, который увидел меня настоящего и не отвернулся. Ты единственный, кто не испугался. Ты единственный, кто назвал меня монстром и остался. — Ты и есть монстр. — Да. Но ты мой. И я твой. Люцифер поцеловал его. Не нежно — требовательно, почти больно. Аластор ответил — тем же. Их поцелуи никогда не были сладкими. В них всегда была горечь — памяти, страха, сожалений. Но была и жизнь. Когда они оторвались друг от друга, Люцифер тяжело дышал. — Я хочу тебя, — сказал он. — Я знаю. — Не сейчас. Не утром. Но скоро. — Я подожду. — Ты всегда говоришь «я подожду». — Потому что я умею ждать. Я ждал тебя два года, слушая, как ты включаешь моё радио. Я подожду ещё сколько нужно. Люцифер снова уткнулся ему в грудь. — Ты невозможен, — пробормотал он. — Я знаю. Они лежали так, пока солнце не поднялось выше и не залило комнату золотым светом.

***

За завтраком Чарли была подозрительно весёлой. Она улыбалась брату шире обычного, подкладывала ему блинчики и дважды повторила, как он хорошо выглядит. — Чарли, — сказал Люцифер после третьего комплимента. — Что ты задумала? — Ничего! — слишком быстро ответила она. — Просто я рада, что ты здесь. Что ты остался. Что ты… — Что я? — Что ты улыбаешься, — тихо сказала она. — Настоящей улыбкой. Я не видела её с детства. Люцифер опустил взгляд в тарелку. — Я и сам её не видел, — сказал он. — Но теперь… теперь, кажется, она иногда появляется. — Это из-за Аластора? — спросила Чарли с надеждой. — Не только. Из-за тебя. Из-за этого места. Из-за всех вас. Я думал, что ненавижу людей. Оказалось — я просто не встречал правильных. Чарли обняла его — порывисто, по-детски, прижимаясь всем телом. — Ты заслуживаешь правильных людей, Люц, — прошептала она. — Ты заслуживаешь счастья. — Я пытаюсь в это поверить. — А я поверю за нас двоих. Хватит и одного. Люцифер обнял её в ответ. В дверях кухни стояла Вэгги и смотрела на них с выражением, которое редко появлялось на её лице — мягким, почти умилённым. — Вы милые, — сказала она. — Но у нас через час приезжает проверка из муниципалитета, так что давайте заканчивать с обнимашками и браться за уборку. — Ты когда-нибудь отдыхаешь? — спросил Энджел, входя на кухню в халате и с растрёпанными волосами. — Я отдохну, когда умру. — Мрачно. — Реалистично. Люцифер усмехнулся и встал из-за стола. — Я помогу, — сказал он. — Ты и так помогаешь каждый день, — заметил Хаск. — Значит, помогу ещё. Он подошёл к кофемашине и начал готовить напитки для всех — по привычке, по памяти, по любви. Эспрессо для Вэгги, американо для Хаска, капучино с корицей для Энджела, латте с солёной карамелью для Чарли. И две чашки чёрного кофе — для себя и для Аластора, который спустился через пять минут, принял свою чашку и сел в кресло у окна. Никто ничего не сказал. Но все видели, как Аластор смотрит на Люцифера. И как Люцифер улыбается в ответ, когда думает, что никто не видит. Отель жил своей жизнью. Привычной, шумной, немного безумной. И в этой жизни было место для боли — но было и место для кофе. Для улыбок. Для утра, когда можно проснуться в чужих объятиях и не захотеть умереть. Для надежды. Маленькой, хрупкой, как осколок стекла. Но живой.