На дистанции

      Воздух врывался в грудь как раскалённое железо, обжигая горло и лёгкие. Каждый шаг отдавался в висках глухим молотом, а в голове выл бешеный ультразвук адреналина. Мы неслись по дворам, петляя между старыми «жигулями» и детскими площадками, как два зверя, за которыми по пятам идёт охота. Денис летел впереди, его широкая спина в затёртой олимпийке маячила перед глазами, как единственный ориентир в этом сером лабиринте.       Я чувствовал, как пот заливает глаза, как мышцы ног начинают превращаться в вату, но оборачиваться было ссыкотно — казалось, стоит только бросить взгляд назад, и чья-то тяжёлая рука тут же опустится на плечо.        Мы влетели за угол обшарпанной панельки, облицованной выцветшей плиткой. Я буквально рухнул спиной на холодный бетон стены, пытаясь не выплюнуть лёгкие.        — Стой! — выдавил я сквозь хрип, когда понял, что за спиной только тишина и завывание ветра между домами.       Дэн замер как вкопанный, резко крутанулся на пятках. Лицо красное, глаза шальные, зрачки — в две копейки. Он пару секунд всматривался в пустоту двора, прежде чем подойти ко мне шатающейся походкой.       — Точно не бегут? — спросил он, голос его сорвался на тяжёлый, свистящий выдох.        Я лишь усмехнулся, хотя вместо смеха из горла вырвался какой-то сухой кашель. Упёрся ладонями в колени, глядя, как на асфальт капает пот. Тело колотило мелкой дрожью — отходняк после рывка накрывал по полной. Дэн подошёл вплотную, тяжело навалился, закидывая руку мне на шею и утыкаясь лбом в плечо. От него пахло дешёвым дезодорантом и тем самым едким, острым запахом страха, который ни с чем не спутаешь. Мы стояли так минуту, просто пытаясь вернуться в реальность, ощущая костями холод этой бетонной коробки.       — Думаю, надо шкурить в другом районе. Здесь себе дороже… — монотонно проворчал я, разглядывая выцарапанные на стене маты. Внутри было пусто и как-то подозрительно спокойно, как бывает только тогда, когда ты только что проскочил мимо пиздеца.       — Угу, — отозвался Дэн, не поднимая головы.       Весь путь до дома мы брели как тени. Ноги волочились по асфальту, но в голове уже вовсю раскручивался маховик предвкушения. Мы базарили о том, как сейчас всё будет «заебись», как вечер из серого и стрёмного превратится в яркий всплеск. Это была наша маленькая религия — верить, что в конце каждого дерьмового дня нас ждёт вознаграждение.       Моя конура встретила нас привычным уютом запустения. В нос ударил затхлый запах непроветренной комнаты, смешанный с ароматом залежавшихся обьедков и пыли. На полу валялись какие-то шмотки, в раковине высилась гора посуды, которая уже, кажется, начала жить своей жизнью. Но нам было похуй. В этом хаосе мы чувствовали себя как дома — здесь не нужно было строить из себя правильных пацанов.       Дэн сбросил рюкзак прямо на пол, даже не глядя, куда он приземлился. Уселся на край облезлого дивана и дрожащими пальцами полез в недра сумки. Я замер, прислонившись к косяку двери, наблюдая за каждым его движением. Сердце снова ускорилось, но уже не от бега, а от жадного, липкого любопытства.       На свет появился увесистый прозрачный зип-лок. На вид — грамм шесть, не меньше. Кристально-белый порошок мягко перекатывался внутри пластика, притягивая взгляд, как самый дорогой бриллиант в мире. Денис приоткрыл застёжку, чуть принюхался, морщась от резкого химического запаха, и с видом грёбаного профессора, в котором проснулась вся его уличная мудрость, выдал:       — Мефедрон.       Это слово повисло в пыльном воздухе комнаты, как приговор и спасение одновременно. Мы оба знали, что следующие часы сотрут и эту вонючую квартиру, и страх погони, и вообще всё, что заставляло нас чувствовать себя никем. Пора было начинать.       Мы с Дэном — своего рода санитары леса, если так подумать. Только вместо леса — бетонные джунгли, а вместо больных зверей — чужие закладки. Денег у нас вечно ни черта нет, в карманах только ветер да зажигалки, а долбиться охота так, что зубы сводит. Вот и шкурим. В голове всегда крутилась эта дурацкая мысль, мол, мы же доброе дело делаем — спасаем какого-нибудь лоха от передоза, забирая его товар себе. Ну, типа благотворительность, только в обратную сторону.       Но сегодня удача чуть не показала нам средний палец.       Те двое выросли из теней за гаражами как два бетонных блока. Высокие, плечистые, в чёрных косухах — настоящие тяжеловесы. Когда один из них пробасил, что мы уже задолбали чистить их точки, сердце у меня провалилось куда-то в район пяток. Предъява была чёткая, по делу, и пахло от неё не просто пиздюлями, а реальной реанимацией. Мы стартанули так, что подошвы кроссовок чуть не плавились об асфальт. Адреналин хлестал в кровь, как из брандспойта, и единственное, о чём я думал — только бы не споткнуться. Нас спасло только чудо и то, что Дэн знает эти дворы как свои пять пальцев.       И вот теперь мы сидим в моей конуре. Дрожь в руках ещё не унялась, но в груди уже разливается то самое нетерпеливое, жадное тепло.       Дэн сидит на корточках перед диваном, его лицо сосредоточено, как у хирурга на операции. Он достаёт свой телефон, экран которого весь в мелких царапинах, и высыпает на него часть нашего трофея. Шесть грамм — это не шутки, это наш пропуск в рай на ближайшие сутки. Слышно только, как пластиковая карта противно и ритмично скребёт по стеклу, превращая кристаллы в идеально ровные, белоснежные тропинки.        В комнате стоит мёртвая тишина, только наше тяжёлое, сорванное дыхание. Дэн достаёт свёрнутую в трубочку купюру, его пальцы слегка подрагивают. Он резко наклоняется, замирая на секунду над экраном. Резкий, жадный вдох. Он откидывается назад, зажмуривается, и на его лице проступает эта странная, блаженная гримаса боли и удовольствия одновременно.       Я не жду ни секунды. Внутри всё горит. Я буквально выхватываю трубку из его рук. Сажусь рядом, чувствуя кожей холод его плеча. Перед глазами — две жирные дороги, мой личный путь к спасению от этого серого мира. Наклоняюсь, чувствуя химозный, резкий запах, от которого слезятся глаза.       Один вдох. Второй.        Горло тут же обжигает ледяным огнём, по задней стенке стекает горькая, мерзкая жижа, но мне плевать. Я чувствую, как страх перед теми качками, вонь этой квартиры и вся тяжесть жизни начинают медленно растворяться, превращаясь в невесомое, звенящее ничто. Мы живы. Мы убежали. И сейчас нам будет очень, очень хорошо.

***

      Жестянка энергетика ледяная, аж пальцы коченеют, но мне по кайфу — этот холод хоть немного отрезвляет. Сигарета горит быстро, я затягиваюсь так жадно, будто в этом горьком дыме всё мое спасение. В горле першит, во рту привкус дешёвого табака и химозного таурина, а внутри… внутри всё просто воет.       Это не просто желание, это грёбаная пустота, которая разрастается в груди и требует, чтобы её засыпали белым. Ломать начинает по-тихому, исподтишка: мышцы чуть подрагивают, а в голове только одна навязчивая картинка — как карта ровняет дорожку. Хочется нюхать. Много. Чтобы аж затылок онемел и мир перестал быть таким серым и давящим.       Денис застрял на своей грёбаной учебе. Правильный, блин, грызёт гранит науки, пока я тут зубы стачиваю об собственные губы. Дома сидеть — вообще не вариант. Там стены начинают на тебя падать, а тишина давит так, что хочется орать. Вот и петляю по району, как побитый пёс, нарезаю круги между облезлыми хрущёвками и детскими площадками.       Глаза мажут по сторонам — карие, мутные, зрачки, наверное, уже во всю радужку. Машины, магазины, бабки у подъездов… Всё какое-то чужое, раздражающее. Я иду в сторону колледжа друга, стараясь просто переставлять ноги и не думать о том, как сильно мне нужно «поправиться».       Выхожу к дороге, затягиваюсь в последний раз и щелчком отправляю бычок в урну. И тут боковым зрением цепляю её. Чёрная, массивная, затонированная в хлам. Плывёт по асфальту тихо, как акула. Дорогая тачка, явно не из нашего двора.       Я на секунду задерживаю на ней взгляд, и — сука — она тут же прибавляет ход. Резко так, агрессивно.       Сердце предательски пускается в галоп, ударяя в рёбра тяжёлым молотом. В ушах начинает звенеть. У меня уже было такое — накрывало паничкой так, что я по углам щемился, уверенный, что за мной хвост, что за каждый сшкуренный грамм сейчас придётся вывозить. Казалось, что из каждой такой машины сейчас выскочат типы в масках и упакуют лицом в асфальт.       Зубы сжались так, что челюсть заломило. Горло пересохло в момент, несмотря на энергетик. «Тихо, — шепчу я сам себе, не разжимая губ. — Это просто тачка. Просто случайность. Не ведись».       Я стараюсь не ускорять шаг, хотя всё тело орёт: «Беги!». Паника липкая, как смола, пытается залезть под кожу, но я давлю её остатками воли. Надо дойти до Дэна. С ним будет спокойнее. А пока — просто иди, не оборачивайся и старайся не сдохнуть от этого бешеного ритма в груди.       Стою у входа в колледж, врос ногами в этот обплёванный асфальт. Взгляд стеклянный, в голове кисель, а глаза сами собой, будто на шарнирах, каждые десять секунд дёргаются назад. Ищу подвох. И, сука, нахожу.       Вон она. Метров за пятьдесят, пристроилась у обочины, как дохлая рыба. Та самая чёрная коробка с глухой тонировкой. Стоит, не дышит, но я кожей чувствую, как из-за этих стёкол на меня пялятся. В горле комом встал сушняк, сглатываю — а там будто наждак. Пальцы в карманах куртки сжимаются в кулаки так, что ногти впиваются в ладони.       — Рус! Здарова! — Голос Дэна прилетает как кирпич в окно.       Я аж подпрыгнул, сердце чуть через рот не вылетело. Обернулся, дышу как загнанный пёс.              — Блять… — вырывается вместе с облаком пара.       Натягиваю на морду какую-то кривую ухмылку, но руки-то трясутся, никуда не спрячешь. Жмём руки — его ладонь сухая, уверенная, а моя — липкая от холодного пота.       — Следят за нами походу, — выпаливаю я шёпотом, пока мы ещё в паре шагов от толпы студентов. Сразу вижу, как у Дэна лицо меняется: брови вверх, взгляд острый, колючий.       — В смысле? Ты чего, перебрал? — Он замирает, но головой уже начинает крутить профессионально, по-нашему, выкупая периметр.       — Тачка, Дэн. Чёрная. Она за мной от самого района тащилась, я думал — глюк, паничка. А она вон, — киваю назад, стараясь не палиться, — стоит, ждёт. Нас ждёт.       Дэн щурится, всматривается в этот чёрный кусок железа. Вижу, как у него желваки на скулах заиграли. Всё, шутки кончились. Атмосфера вокруг разом стала тяжёлой, будто воздух свинцом залили.       — Домой идти нельзя, — отрезает он. Голос холодный, трезвый. — Сто пудов «хвост». Если притащим их к падику — нам хана. Пошли, надо в толпе раствориться, запутать этих чертей.       Мы прибавляем ход. Ноги будто ватные, но я заставляю себя идти ровно, не оборачиваться каждые пять секунд. На остановке народу — тьма, все лезут в подошедший «пазик». Мы втискиваемся в самую гущу, пахнет мокрыми куртками и дешёвым парфюмом, но мне этот запах сейчас — как родной. Лишь бы спрятаться.       Едем молча. Дэн смотрит в окно, я — в пол, изучая чужие грязные ботинки. Внутри всё зудит, ломает, хочется закинуться, чтобы этот страх отпустил, но сейчас не до того. Сейчас выжить надо.       Когда выходим у самого крупного ТЦ в городе, я чувствую себя как шпион из дешёвого кино. Огромные стеклянные двери, толпы людей, свет — всё это должно защитить. Мы ныряем в этот человеческий поток, петляем между витринами, поднимаемся на эскалаторе, выходим через другой выход...       Останавливаемся у бокового крыльца, за какими-то колоннами. Тяжело дышим. Я осторожно выглядываю на дорогу. Машины, автобусы, люди — всё мельтешит. Чёрной тачки нигде не видно.       — Вроде чисто, — выдыхаю я, прислоняясь спиной к холодному бетону. — Вроде стряхнули.       Но в груди всё равно что-то предательски ноет. Этот страх — он теперь внутри, и никаким ТЦ его не выветришь. За нами явно пришли, и это только начало.

***

      В комнате тесно, воздух хоть ножом режь — перемешался запах дешёвых сигарет, пота и какой-то сладковатой химии, от которой в висках стучит. Я утыкаюсь носом в шею Насти, жадно, до хруста в позвонках, вдыхаю её запах. Она пахнет яблочным шампунем и чем-то острым, тревожным. Настя сдавленно мычит, вжимаясь в мой старый, продавленный матрас, который помнит слишком много дерьма, чтобы считаться чистым.       Моя рука ведёт по её бедру — кожа прохладная, гладкая, контрастирует с тем пожаром, что у меня в башке. Поднимаюсь выше, под юбку, пальцы цепляют край белья. Я впиваюсь в её губы, буквально вылизываю рот, и где-то на задворках сознания мелькает мысль: со стороны мы, наверное, выглядим как два куска мяса в мясорубке. Грязно, по-животному, тошнотворно. Но мне плевать.       Меня кроет. Кроет так, что реальность рассыпается на пиксели. И дело не только в том, что по венам гуляет дрянь, — меня кроет от неё. Настя выгибается, стонет прямо мне в ухо, когда я бесцеремонно отодвигаю её трусы в сторону.        Секс под кайфом — это наша грёбаная база. Грязная, мерзкая, но единственная понятная обыденность. На трезвую мир кажется серым, как асфальт под дождём, а прикосновения — картонными. Без дозы нет того эффекта, нет той безумной палитры красок, от которых глаза лопаются. На трезвую всё как-то «не так»: слишком громко, слишком остро, слишком... никак.       Настя сама в хлам. Глаза — два огромных чёрных провала, в которых тонет остаток разума. Она водит ими по сторонам, не в силах сфокусироваться, пухлые губы приоткрыты, кончик языка наружу — ловит воздух или невидимые галлюцинации. И этот стон... сладкий, тягучий, когда она чувствует меня внутри.        Меня аж в дрожь бросает, по хребту будто ледяной крошкой посыпали. Это и есть наш предел, наша высшая точка. Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть облезлых обоев и пустых зип-локов на тумбочке. Слегка отстраняюсь, подхватываю её ноги и закидываю себе на плечи. Мы не занимаемся любовью, мы просто пытаемся забить пустоту внутри друг друга хоть чем-то, пока приход не кончился и нас снова не выкинуло на холодную, колючую реальность.        Глубже, сильнее. Чтобы не думать. Чтобы не помнить, кто мы такие на самом деле. Только ритм, трение и этот грёбаный белый шум в голове.       После того, как я кончил ей на живот, она убежала в душ, а я рухнул на старый матрас и достал сигарету. Ветер за окном трепал занавески, в комнате стоял запах дешёвого табака, холодной воды и чего-то химически кислого. Оркестр наших ошибок гудел где-то внутри, но я лежал без сил, позволяя дыму заполнить пустоту между нами и собой.       Настя вернулась бесшумно, как ночной кот. Она подбирала разбросанную одежду с пола, натягивала её на себя так, будто примиряется с фактом, что ночь ушла и оставить следы можно только в памяти. Её улыбка была короткой, но резкой, и на секунду я увидел в ней не девушку из квартиры, а человека, который вынужден держаться за последний клок света.       — Уходишь? — промямлил я, наблюдая, как она прикрывает грудь футболкой, будто одежда может спрятать не только тело, но и мысли, которые там живут.       — А смысл мне оставаться? — тихо улыбнулась она, и голос её звучал так, словно вставлял мосты между двумя мирами, которые нельзя соединить без боли. — Потрахались и всё.       — Останься, — попросил я, не имея на то сил, и позволил дыму снова подняться к потолку. — Я нам ещё что-то придумаю, если хочешь.       И мы оба знали, о чём речь: не о продолжении ночи, а о продолжении цикла — близость, которая не лечит, а закрепляет наркотическую зависимость. Настя на секунду задумалась, держала в руках юбку, губы поджаты, взгляд искал выход, но внутренний голос молчал и махнул головой в сторону мира за дверью.       — Потом свидимся, — сказала она и надела юбку, будто закрывая за собой дверь в другой подъезд, где местами пахнет краской и леденящим ветром. — Звони, если что-нибудь будет.       Я кивнул украдкой и она ушла, оставив после себя тишину с оттенком горечи. Так всегда: она исчезает за порогом, а я остаюсь с ощущением, что ночь забрала не только наши тела, но и время, которое можно было бы потратить на что-то другое.       Мне нравится она — но знаю точно: ей нужен не я, а доза, которая заставляет забывать о пустоте. Я даю ей это каждый раз, потому что верю, что она останется, если чуть-чуть поддаться тени. Мы трахались и после исчезали, словно не было ничего, кроме запаха сигарет и       холодного ветра в коридоре.       Я лежал, вперившись взглядом в потолок, где пожелтевшая от времени и дыма побелка напоминала карту каких-то забытых, Богом проклятых земель. В голове гудело, как в пустом трансформаторе. Я кожей чувствовал, как остатки того яркого кайфа вымываются из крови, оставляя после себя только липкую серую жижу. Знал: ещё час-полтора — и начнётся «кумар», эта мерзкая ломка, когда каждая кость в теле решит, что она живёт отдельной жизнью и хочет выйти наружу.       Прикрыл глаза, надеясь провалиться в тяжёлый, как бетонная плита, сон, но реальность щёлкнула меня по носу. Телефон на матрасе зажужжал, как потревоженный шершень. На экране — «Настюша». Сердце, и без того работавшее на износ, подскочило к горлу. Я поднял трубку, даже не думая.       — Руслан! — голос в динамике не просто кричал, он вибрировал от того самого первобытного страха, который на улицах чуешь за версту. — Ко мне только что подкатили двое... Мужики какие-то, серьёзные. Спрашивали, кто я тебе, чё у нас за отношения. Я от падика на десять метров отойти не успела, они как из-под земли выросли!       Я резко сел, и в глазах потемнело. Комната качнулась, но я вцепился в матрас.       — Чё? — тупо переспросил я, пытаясь собрать мысли в кучу. — Лица запомнила? Оперы, не?       — Да хрен их знает... Обычные, в куртках тёмных. Глаза такие... пустые, Русь. Я их раньше здесь вообще не видела. На районе такие не трутся.       — И чё ты им плела? — я почувствовал, как по спине пробежал холодок, который не спишешь на отходняк.       — Сказала, что просто знакомая. Ну, типа, в школе пересекались, учились вместе... Не знаю, поверили или нет.       — А они чё? — я уже кожей чувствовал, как петля затягивается.       — Сказали, чтоб я сюда дорогу забыла. Сказали: «Не ходи туда, девочка, там ловить нечего». Руслан, мне страшно...       — Сука... — я зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли искры. Смысл сказанного доходил медленно, но верно. Это не просто палево, это знак. Кто-то решил вскрыть мой нарыв. — Насть, слушай сюда. Пока всё не утихнет, ко мне ни ногой. Вообще забудь этот адрес. Я сам маякну, как всё улажу. Поняла?       — Давай аккуратнее там, пожалуйста... — в её голосе прорезалась такая тоска, такая неприкрытая, человеческая жалость, что меня будто током по сердцу ударило. В этом нашем гнилом мире, где всё продается и покупается по весу, этот короткий укол искренности был больнее любой ломки.       Мы попрощались. Я встал — ноги были как ватные — и побрёл к двери. Щёлкнул замком, провернул ключ дважды. Металлический звук эхом отозвался в пустом коридоре.        Паника, которая раньше просто фонила где-то на задворках сознания, теперь раздулась до размеров комнаты. Это уже не была паранойя нарколыги, которому кажется, что в розетке микрофон. Это была уверенность. Живая, холодная уверенность в том, что за дверью, за тонкими стенами этого панельного склепа, меня уже ждут. И самое паршивое, что в этот раз я не просто боялся за шкуру. Я понимал, что мой «кайф» начал жрать тех, кто мне ещё хоть капельку дорог.        Я снова лёг на матрас, но сигарету зажигать не стал. Просто слушал тишину, в которой каждый шорох за окном казался шагом по мою душу. Мы играли в прятки с судьбой слишком долго, и, кажется, она нашла нас первой.       Пальцы колотились о пластик корпуса так, будто жили своей отдельной, охваченной паникой жизнью. Я судорожно вбивал вызов Дэну — раз, другой, пятый. В трубке только эти долбаные длинные гудки, монотонные и пустые, как моя жизнь в последнее время. За окном — непроглядная темень, сожравшая остатки надежды. Глянул «последний раз в сети» — висит проклятое «сегодня в 13:42». Больше полусуток тишины.        В нашем деле такая тишина не к добру. Это не значит, что у него села труба или он ушёл в глубокий запой. Это значит, что расклад поменялся, и, скорее всего, не в нашу пользу. Меня начало трясти. И дело было не только в страхе — тело уже вовсю требовало «топлива», выкручивая суставы невидимыми плоскогубцами. Сука, Дэн, ну где ты есть? Принял решение: дожидаюсь рассвета и валю к нему. Если он не выйдет на связь — значит, приплыли.       Ночь прошла как в аду. Я не спал, я бредил наяву. Сознание плавало в какой-то мутной жиже, где страх перемешивался с болью. Под утро дополз до зеркала — оттуда на меня смотрело нечто. Обычный серый нарколыга с ввалившимися глазами и руками, которые не могли удержать даже стакан воды. Жуть и мерзость. Самое страшное — понимать, что ты сам себя в это стойло загнал.       В 13:42 вчера — это была последняя точка нормальности. Дальше — пустота.       Я накинул на себя какие-то тряпки, не глядя, попал в рукава старой мастерки и вылетел за дверь. Ступеньки падика мелькали перед глазами, я почти летел вниз, задыхаясь от собственной слабости. На улице — серое месиво утра. Градусник показывал плюс восемь, но меня колотило так, будто я голым на льдине стою. Холод был внутренний, костяной.       Выскочил из подъезда, капюшон пониже, шаг прибавил. Завернул за угол дома, сердце колотилось где-то в районе кадыка. Предчувствие не просто плохое — оно орало внутри матом. Я резко обернулся, сканируя дворы. Пусто. Только ветер гоняет какой-то мусор по асфальту.       И в этот момент, когда я на долю секунды расслабился, мир взорвался.       Удар прилетел откуда-то сверху и сзади. Глухой, тяжёлый, как будто бетонная плита рухнула прямо на кумпол. Боль была такая яркая, что на мгновение я ослеп. Ноги сразу стали ватными, гравитация победила в ту же секунду. Я начал разворачиваться, пытаясь увидеть того, кто решил поставить точку в моем дне, но асфальт рванул навстречу быстрее.       Падая, я успел подумать только об одном: Дэн так и не зашел в сеть. И я, кажется, тоже больше не зайду. Глубокий смысл нашей движухи оказался прост как пять копеек — в конце тебя всегда ждёт либо ломка в одиночестве, либо вот такой вот прилёт в тёмном переулке. И никакой «Настюши», чтобы пожалеть. Только холодный бетон и темнота, которая наконец-то перестала пугать.

***

      Сознание возвращалось рывками, каждое из которых отзывалось в черепе таким ударом, будто по нему работали отбойным молотком. Первое, что я почувствовал — это не боль от удара, а ту самую «серую гниль» внутри. Ломка навалилась с новой силой, умноженная на сотряс. Меня выворачивало наизнанку, кости будто дробили мелкими щипцами, а в горле застрял сухой ком тошноты.       Я разлепил веки. Темнота была неполной, грязной. Пахло подвалом: мокрой известью, плесенью и каким-то старым, застоявшимся страхом. Я лежал на ободранном матрасе, из которого лезла вонючая вата. Руки машинально нырнули в карманы — пусто. Ни мобилы с последним временем захода Дэна, ни ключей от моей конуры, ни даже завалящей жвачки, чтобы хоть как-то перебить вкус желчи во рту. Я был гол, как сокол, и заперт в бетонном мешке без окон.       Страх — это когда ты понимаешь, что ты больше не принадлежишь себе. Ты — вещь, которую переставили в другой угол.       За дверью послышались голоса. Низкие, густые, как мазут. Они не спорили, они просто обсуждали меня, как тушу на бойне. Я попытался вжаться в стену, но бетон был ледяным, а мои силы — на нуле.        Дверь лязгнула и распахнулась. В проёме вырос шкаф в чёрном пальто. Высокий, плечистый, он заполнил собой всё пространство этой коморки. Мужик улыбался, но от этой улыбки по спине пошли такие мурашки, что я забыл про озноб. Рыжие волосы, как пятно крови в сумерках, и глаза... холодные, как дно проруби, то ли голубые, то ли зелёные. Взгляд хищника, который уже пообедал, но не прочь поиграть с десертом.       Он зашёл, аккуратно прикрыв дверь, и уставился на меня, как на лабораторную крысу.       — Проснулся? — его голос был спокойным, почти отеческим. Он выудил из кармана пачку дорогих сигарет, щёлкнул зажигалкой. — Догадываешься, почему ты здесь, пассажир?       Я только моргал, вжимаясь лопатками в крошащийся бетон. Голос пропал, я только головой мотнул — мол, знать не знаю, ведать не ведаю.       — Нет? Чё, прям совсем на глухонемого соскочить решил? — он затянулся, и огонёк сигареты на мгновение высветил его жесткое лицо. — Тогда я тебе по фактам разложу. Мои пацаны уже не раз маяковали, что ты в их огороде пасешься. Мешаешь работать, понимаешь? Товар пиздишь, крысишь по мелочи, а нам потом перед серьёзными людьми отдуваться. Это не по понятиям, бро. Это, я тебе скажу, совсем не круто.       Он выпустил густую струю дыма мне в лицо, слегка прокашлявшись. В этом кашле слышалась какая-то старая, прокуренная уверенность в своей правоте.       — Мы из-за тебя уважение теряем и бабки. А это два кита, на которых мой мир держится. Я к этому всю жизнь пёр, чтобы какой-то торчок мне графики ломал.       Я сглотнул горькую слюну. Страх внутри перерос в тупую покорность.       — Ты хоть в курсе, на сколько ты нас выставил? Сколько бабок ты нам торчишь? — он подошёл вплотную, нависая надо мной всей своей массой. Прищурился, разглядывая мои трясущиеся руки. — Судя по твоему виду, цифру ты не выговоришь. Но я добрый сегодня. У тебя два пути, как в сказке. Либо ты идёшь к нам в строй, пашешь как папа Карло и отрабатываешь всё до копейки, либо я сейчас достаю волыну и ставлю точку у твоего виска. Выбирай.       Мир сузился до этого вонючего матраса и горящего окурка. Всё казалось каким-то дешёвым фильмом, убогим кошмаром, из которого нельзя выключиться. Я хотел что-то сказать, оправдаться, но понял — здесь слова не стоят ни хрена.       — У тебя, сука, нет времени на подумать! — рявкнул он, и его напускное спокойствие испарилось. Он резко бросил окурок мне под ноги, и тот ещё пару секунд дымился на грязном полу.       Я сжался в комок, чувствуя себя последним ничтожеством. Выбор был очевиден, и от этого было тошнее всего.        — Работать буду, — прохрипел я, опуская глаза.        Рыжий оскалился, но без злобы, а так — с этаким пренебрежительным азартом, будто увидел, как прихлопнутая муха ещё дёргает лапкой. Он медленно опустился на корты прямо передо мной. Пальто его, дорогое, чёрное, мазнуло по грязному полу, но ему было плевать. Он смотрел мне прямо в душу своими ледяными зенками, и в этом взгляде было столько силы, что я окончательно почувствовал себя куском отработанного шлака.       — Я не терплю вранья в свою сторону, усвой это раз и навсегда, — прошелестел он, и от этого шёпота в ушах зазвенело. — За один малейший проёб, за одну кривую отмазку — пуля полетит точно тебе в голову, уж поверь мне на слово. Я два раза не повторяю.       Он сделал паузу, ловя мой затравленный взгляд, и вдруг добавил, как бы между прочим:       — Твоего дружка мы уже взяли. Дениса этого. Вы ведь вместе по нашим нычкам шныряли? Вместе и отрабатывать будете. В одной упряжке, как два барана.       И тут в моей пустой, гудящей голове щёлкнуло. Пазлы сложились так чётко, что аж затошнило. 13:42. Последний раз в сети. Вот где он был. Не в запое, не в отрубе — он уже был здесь, в этом бетонном аду. Главное, что живой. Пока живой. Остальное... ну, как-нибудь вывезем, если не сдохнем в процессе.       — Я… — я попытался выдавить хоть звук, но горло будто наждаком прочистили, саднящая боль не давала дышать. — А что… что делать нужно?        Рыжий усмехнулся, внимательно считывая мой мандраж. Он видел меня насквозь: каждую капельку пота, каждый нервный тик.       — Для начала — бросить торчать, — отрезал он, улыбка его стала по-настоящему жуткой. — И мне абсолютно фиолетово, как ты это сделаешь. Прикуй себя к батарее, зашейся, сдохни и воскресни — мне плевать. Мой товар не для личного пользования, усёк? Это бизнес, а не благотворительный фонд для убогих. Если увижу или хотя бы краем уха услышу, что ты кого-то наебал на пару грамм или сам закинулся — ты знаешь, что будет. Висок, курок, темнота.       Он поднялся во весь рост, снова превращаясь в недосягаемую чёрную скалу.       — Ну, и как ты уже догадался — будешь ходить и раскладывать. Тихо, чётко, без лишнего шума. Смена деятельности, так сказать. Был потребителем — стал логистом.        Он снова улыбнулся, оголив ровный ряд зубов. Слишком белых для этого грязного места.       — А если… поймают? — я замялся, опуская взгляд на свои дрожащие пальцы. Вопрос был тупой, но важный. Стены тюрьмы пугали не меньше, чем пуля в башку.       — Смотря кто поймает, — он пожал плечами, будто речь шла о дожде. — Если те, кто нас крышует, то это пыль, разберёмся, ничего страшного. А вот если левые, «честные» или из другого ведомства — то там уж постараться придётся. Но это уже будут твои проблемы, пацан. Твои и твоей удачи.       Он развернулся к двери, оставив меня наедине с этой новой реальностью. Я сидел на вонючем матрасе и понимал: я только что продал остатки своей свободы за право быть живым рабом. Ирония судьбы в том, что теперь я должен разносить ту самую отраву, которая меня сожрала, но сам при этом оставаться чистым. Глубоко, сука, смысл не спрячешь: чтобы выжить в этом дерьме, ты должен стать его частью, но не сметь его пробовать.        Дверь захлопнулась с тяжёлым лязгом. Впереди были долгие часы ломки и новая работа, от которой не увольняются.       Я не знаю, сколько я там просох в этой темноте. Время превратилось в какой-то липкий серый кисель. Может, пролетел час, а может, я уже сутки гнию в этом подвале — когда у тебя ломка и выбиты мозги, стрелки на часах пляшут чечётку. Смысл вообще улетучился. Был только я, вонь сырости и пульсирующая пустота в карманах, где раньше лежал мой спасательный круг.       Дверь снова лязгнула, вырывая меня из этого полузабытья. На пороге стоял уже другой тип. Брюнет, ростом пониже того рыжего демона, но взгляд — ещё более колючий. Он смотрел на меня не с яростью, а с каким-то брезгливым утомлением, будто я — куча мусора, которую ему поручили вынести, а на улице дождь и лень.       — Поднимайся и пошли за мной, — выдохнул он так тяжко, будто каждое слово стоило ему невероятных усилий.        Меня колотило. Ноги превратились в ватные палочки, которые жили своей жизнью и никак не хотели держать тушу. Я кое-как соскрёб себя с матраса, шатаясь, подошёл к нему. Он не стал церемониться: вцепился в плечо мёртвой хваткой — пальцы как стальные тиски — и потащил на выход.        Мы петляли по тёмному коридору, где стены плакали конденсатом, поднялись по крутым ступенькам и вывалились в свет. После подвального мрака глаза резануло так, что я едва не взвыл. Это была какая-то комната отдыха. Ну, как отдыха... Знаете, такие места, где люди не расслабляются, а просто ждут следующей возможности вляпаться в дерьмо. Огромный кожаный диван, пара столов, заваленных какими-то бумагами и проводами, стулья и раскрытый ноутбук, светящийся синим, как глаз киборга.       — Садись пока что, — буркнул он, кивнув на диван.       Я рухнул на кожу, чувствуя, как она холодит спину. Смотрел перед собой как баран, ничего не соображая.       — Меня Давид зовут, — парень в чёрной рубашке и широких джинсах присел напротив. С виду — почти подросток, если бы не глаза. У подростков таких глаз не бывает — в них было слишком много прожитых чужих смертей и холодного расчёта. — Я тебя немного ознакомлю с движухой. Так скажем, проведём вводный инструктаж, чтоб ты не накосячил в первый же вечер.       Я медленно кивнул. Горло саднило, будто я пил битое стекло. Давид выглядел как типичный мажор с района, но аура от него шла такая, что хотелось вжаться в этот диван и не отсвечивать.       — Короче, слушай сюда и не перебивай, — Давид подался вперёд. — Для работы всё имеется в соседней комнате. Весы, зиплоки, сам вес и вся остальная требуха… Раскдывать будешь строго по тем координатам, которые я буду высылать. Шаг вправо, шаг влево — и ты в пролёте.       Он выудил из кармана дешёвый, потёртый смартфон — один из тех, что называют «фонариками» или «рабочими трубками» — и протянул мне. Я взял его дрожащими руками. Легкий кусок пластика, который теперь стал моим поводком.       — Это будет твой рабочий. Заряжен, сеть ловит везде. И да, — его голос стал ещё тише и опаснее, — даже не вздумай дёрнуться или попытаться сбежать. Даня это очень не любит. У него на таких «бегунков» аллергия со смертельным исходом.       — Даня? — выдавил я, пытаясь вспомнить, не пропустил ли я кого в этом угаре.       Давид усмехнулся, увидев мою непонимающую рожу.       — Тот рыжий, что заходил к тебе сегодня. Главный здесь. Так что не разочаровывай его, пацан. Тебе это не понравится.       Я сжал телефон в ладони. Координаты. Смерть в пакетиках. И Даня, который ждёт результата. Добро пожаловать в новую жизнь, из которой, кажется, выход только один — вперёд ногами.       Давид хотел ещё что-то сказать, видать, наставить на путь истинный, но тут дверь чуть ли не с петель слетела. В комнату пулей влетел Даня. Вид у него был уже не такой пафосный, как в подвале: пальто своё козырное скинул, остался в обычном сером худи и штанах. Запыхался весь, будто кросс бежал, чёлка рыжая на глаза налипла.        — Ну чё? — выдохнул он, упираясь руками в колени. — Разжевал ему чё к чему?       Давид только кивнул спокойно, привык, видать, к таким заскокам шефа.       — Дань, а спать он где будет? — Брюнет глянул на меня, как на чемодан без ручки. — Могу его к этому подселить… к Денису, но…       Дэн. При упоминании имени друга у меня внутри будто струна натянулась. Я аж дышать перестал. Господи, хоть бы к нему. Увидеть бы его, просто понять, что живой, что не сломали окончательно. Я готов был на коленях умолять, лишь бы к Дэну. Вдвоём-то оно как-то… не так сдыхать страшно.       Но Даня отрезал сразу, даже договорить не дал:       — Не надо. Пусть пока эти двое вообще не пересекаются. Лишний базар нам ни к чему.       — А куда тогда? — Давид приподнял бровь.       Я сидел, сжавшись в комок, и молился всем богам, которых вспомнить мог. Лишь бы не обратно в ту сырую нору.       — Да похер, вези ко мне, — отмахнулся рыжий, поправляя волосы. — Не в подвале же его держать, как пса шелудивого. Места хватит.       Давид аж ухмыльнулся, глазами так недобро сверкнул:       — Подозрительно ты добрый сегодня, Дань. Прям мать Тереза на минималках. Выиграл, что ли, опять?       — Ну, есть немного. Поднял масть, — Даня криво улыбнулся.        Я хоть и соображал туго, но понял — занесло его в казино или на ставки, и удача повернулась к нему нужным местом. Значит, моя «льгота» в виде нормальной кровати — это просто побочный эффект его выигрыша. Сегодня ему везёт — я сплю в тепле. Завтра он проиграется — и, может, лично меня прикопает. Вот она, вся цена человеческой жизни в их мире. Просто фишка на столе.       — Ладно, к тебе так к тебе. Ключи давай, — буркнул Давид.       Даня вытащил связку и вложил в руку брюнету. Потом повернулся ко мне, ткнул пальцем прямо в лицо, и взгляд у него снова стал как лезвие:       — Запри его там. А ты, — это уже мне, — не вздумай там ничего лапами своими трогать. В душ сходи, разрешаю, чтоб не вонял мне там под носом.       Я только кивнул, сразу глаза в пол уставив. Сил огрызаться не было, да и смысла тоже. Все их слова долетали до меня как через слой ваты. Тело ломало так, что искры из глаз сыпались, каждая косточка будто в мясорубке побывала. Живот скрутило спазмом, я еле сдерживался, чтоб прямо на этот кожаный диван не вывернуться.       Даня ушёл, а Давид потащил меня в «рабочую» комнату. Вид у неё был стерильно-мерзкий. Столы, лампы, весы… Он начал чё-то показывать, где пакеты, где изолента, но быстро осёкся. Посмотрел на мою бледную рожу, на то, как меня трясёт, и не стал доставать саму химозу.        Но запах… запах я почуял сразу. Сладковато-едкий, тяжёлый, от которого сразу в висках пульсировать начинает. Запах смерти, упакованной в граммы. Меня накрыла такая тошнота, что во рту стало горько.       Давид, видать, понял, что я сейчас прямо тут и разложусь, поэтому взял меня под локоть и повел на улицу. Воздух показался мне каким-то нереальным, слишком чистым. Он усадил меня в машину, я откинулся на сиденье, закрыл глаза… и всё. Темнота. Сознание просто выключилось, спасая меня от этой боли и от осознания того, в какой ад я вляпался. Наркотики я не увидел, но их вонь, казалось, уже въелась мне под кожу. И от этого не отмоешься никаким душем.       Давид растряс меня за плечо, бесцеремонно так, как мешок с картошкой. Короткое «приехали» полоснуло по ушам. Я глаза продрал — и ни черта не понял. Мы стояли у этих новых элитных новостроек, ну, знаешь, которые как свечки в небо торчат, все в стекле и подсветке. Красиво, сука, аж тошно.       Я еле вывалился из тачки, ноги как чужие, заплетаются. Давид подхватил под локоть, повёл внутрь. Подъезд — чистый, светлый, зеркала в пол, охранник за стойкой... У меня от этой чистоты и благополучия аж рвотный рефлекс сработал. В моём мире всё было честнее: обшарпанные стены, запах ссанины и тусклые лампочки. А тут — фальшь одна. Но я держался, сцепив зубы.        Поднялись на пятнадцатый этаж. Лифт бесшумный, как привидение, аж уши закладывает. Давид открыл тяжёлую дверь, втолкнул меня внутрь.       — Помнишь всё, что Даня сказал? — голос у него вдруг стал резким, как щелчок кнута. Я аж дёрнулся, плечо заныло.       — Помню, — выдавил я. Как такое забудешь.       — Располагайся, — хмыкнул он. Дверь захлопнулась. Ключ провернулся два раза. Всё, Русик, приплыли. Золотая клетка закрылась.       Я остался один. В нос ударил этот «домашний» запах — кондиционер для белья, дорогой парфюм и какая-то свежесть. Квартира была огромная, потолки такие, что до неба не допрыгнешь. Я скинул свои стоптанные кеды и поплёлся по коридору. Две комнаты, кухня — целые хоромы. Спальня с огромным аэродромом-кроватью посередине и гостиная с кожаным диваном. Наверное, моё место там, на диване, но он выглядел дороже, чем вся моя жизнь.       Тело горело, кожа чесалась так, будто под ней муравьи строем ходят. Я пополз в ванную. Залез под душ, врубил тёплую воду. Сидел на дне кабинки, обхватив колени, а струи колотили по спине. Думал, отмоюсь — станет легче. Хрен там. Грязь-то она не сверху, она где-то внутри осела, чёрным налётом на лёгких и на душе.       Вылез, глянул на свою одежду — грязная, вонючая, пропитанная тем подвальным страхом и химией. Надевать это обратно? Да меня бы вывернуло. Я пошёл в спальню, открыл шкаф. Шмоток там было — на пол-района хватит. Нашёл футболку серую и шорты. Руки дрожали, когда натягивал — знаю, что огребу, если узнает, но валиться в своём дерьме на его чистые простыни я просто не мог. Какое-то остаточное чувство достоинства, что ли...       Улёгся в кровать. Она мягкая, сука, как облако, но для меня это была пыточная. Накрыло по полной. Спать хочется — вырубает, но как только глаза закрываю, сердце начинает в рёбра долбить, как бешеный пёс в калитку. Пот градом, то в жар бросает, будто в печь засунули, то колотун такой бьёт, что зубы чечётку выстукивают.        Это не просто боль была. Это осознание. Я лежу в шмотках человека, который меня уничтожил, в его постели, а мой лучший друг где-то в подвале гниет. И я ничего не могу сделать. Я теперь часть этой цепочки, винтик в их машине.        Так и провалялся до самого рассвета, глядя, как небо за окном из чёрного становится грязно-серым. Только когда первые лучи коснулись крыш соседних домов, меня наконец-то выключило. Провалился в какой-то липкий, тяжёлый сон, где не было ни стен, ни запахов, ни будущего. Только пустота.       Сквозь липкий, рваный сон я почувствовал какую-то возню рядом. Открываю глаза, а в башке будто набат бьёт. Рядом, прямо на краю этого королевского ложа, Даня мостится. Вид у него был помятый, видать, только приволокся со своих дел, глаза красные. Он замер, просёк, что я на него пялюсь.       — А ты чё, припух, в шмотки мои залез? — голос у него был как наждачка по металлу, грубый, со сна. Он дёрнул на себя край одеяла, будто я его обворовал. — И в постель мою лёг. Для тебя, чепуха, диван в зале стоит, если ты до сих пор не вдуплил.       Я сглотнул. Во рту сухо, как в пустыне, язык к нёбу прилип. Кое-как приподнялся на локте, хотя каждое движение — как будто тебя током шьёт.       — В шмотки оделся… — голос сорвался на хрип. — Чтоб постель твою не зашкварить своими вещами. Чистая же. А кровать… Извини, Дань. Само как-то вышло. Ноги не держали.       Он хмыкнул, поправляя под головой подушку. Глянул на меня так, будто я муха на стекле — и раздавить лень, и мешает.       — Шмотки оставь, — буркнул он, закрывая глаза. — Всё равно выкинуть хотел. А теперь вали на диван.        Я кивнул, хотя он уже не видел. Спустил ноги на пол — и чуть не взвыл. Кости ломало так, будто их в тиски зажали и медленно проворачивали. Это не просто усталость была, это весь организм орал, что ему хана. Хребет будто из стекла сделан, вот-вот рассыплется.       — Это… — я выдавил из себя звук, медленно поворачивая к нему голову. Он глаза открыл — ледяные такие, изучающие, будто рентгеном просвечивает. — Может, есть чё у тебя? Таблетка какая? Больно… реально больно.       Он посмотрел на меня секунды три. В этих глазах не было ни жалости, ни злобы — просто холодная пустота. Потом он тяжело вздохнул, будто я у него миллион в долг просил, и просто отвернулся к стенке. Его широкая спина в свете рассвета казалась какой-то неприступной стеной.       — Сам виноват, малой, — донеслось до меня короткое, как приговор.       И всё. Разговор окончен. В этом мире жалость не продаётся, а за ошибки ты платишь своим здоровьем и шкурой.       Я поднялся, пошатываясь, как пьяный матрос. Хромая, цепляясь за стены, поплёлся в гостиную. Каждый шаг отдавался в висках молотком. Дополз до дивана, рухнул на него — он был холодный, кожаный, противный. Свернулся калачиком, пытаясь хоть как-то согреться.        Меня колотило. Трясло так, что зубы стучали, а пот — ледяной такой, липкий — пропитывал чужую футболку. Я лежал и думал: вот она, твоя «красивая жизнь» на пятнадцатом этаже. Шмотки брендовые, потолки высокие, а ты — как побитая собака на холодном углу, и единственный человек за дверью ждёт, когда ты сдохнешь или начнёшь приносить бабки. Я закрыл глаза, пытаясь снова провалиться в темноту, где не болит. Но темнота сегодня была не на моей стороне.       Время в полузабытьи тянулось как жвачка, пока реальность не ворвалась в комнату вместе с тяжёлым шагом и запахом крепкого табака.        — Подрывайся, Руслан. Время — деньги, а ты мне уже прилично задолжал, — голос Дани прозвучал над самым ухом, холодный и сухой, как щелчок затвора.       Я вздрогнул, едва не скатившись с дивана. В голове всё ещё гудело, но одна мысль перебила даже физическую боль.        — Ты… откуда ты знаешь, как меня зовут? — я уставился на него снизу вверх, щурясь от света. Мы ведь не знакомились, вчера всё было как в тумане. Для него я должен был быть просто очередным куском мяса.       Даня остановился у двери, медленно обернулся и посмотрел на меня так, будто я спросил, почему небо синее. В его глазах промелькнула насмешка, от которой по спине пробежал холодок.       — Ты серьёзно думал, что я притащил в свой дом человека, не зная, кто он? — он вытащил из кармана ключи и покрутил их на пальце. — Руслан, я пробил тебя ещё до того, как тебе вчера первый раз по башке прилетело. Я знаю о тебе всё. Всю твою родословную до третьего колена, все долги твоего папаши, все твои приводы и даже имя твоей первой училки. В моём мире, малёк, информация — это единственный способ не сдохнуть. Так что завязывай удивляться. У тебя три минуты.       Он вышел, не дожидаясь ответа. Я сидел, вцепившись пальцами в край дивана. Знает всё… Значит, бежать некуда. Семья, дом — он всё держит под прицелом.        Превозмогая тошноту и ломоту в теле, я быстро переоделся в свои вчерашние шмотки, которые пахли сыростью и страхом. Футболку Дани я оставил на диване, чувствуя себя в ней как в чужой коже.       Через пару минут я уже сидел на пассажирском сиденье его чёрного внедорожника. Мы ехали молча. Я смотрел в окно, пытаясь унять дрожь в руках, и вдруг поймал себя на мысли, что пейзаж за окном кажется до боли знакомым. Те же обшарпанные бетонные заборы, те же серые пролёты мостов…       Когда Даня затормозил перед тяжёлыми железными воротами, я почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой узел.        — Это же… — я осёкся, узнав старые склады.        — Да, — коротко бросил Даня, глуша мотор. — То же место, где мы тебя вчера «принимали». Это наш штаб. Вчера ты был здесь гостем, сегодня ты здесь — инструмент. Выметайся из машины.       Я смотрел на эти ворота и понимал: круг замкнулся. Вчера здесь меня ломали, а сегодня я вхожу сюда сам, добровольно надевая на себя невидимые кандалы. Даня уже шёл к входу, даже не оборачиваясь — он был абсолютно уверен, что я пойду следом. И он был прав. У меня просто не оставалось другого выбора.       Даня шагал впереди — широко, уверенно, по-хозяйски. Каждый встречный в этом гадюшнике едва ли не по струнке вытягивался. Лица у всех серые, пропитые или просто застывшие, как маски. Они кивали Даниле, кто-то что-то бормотал, типа «здорово, шеф», а на меня смотрели как на пустое место. Ну или как на новую запчасть, которую привезли на замену сломанной.        Внутри всё выглядело ещё мрачнее, чем вчера. Тогда я видел только пол и ботинки, которые меня вели, а теперь разглядел всю «красоту»: облупленная краска, запах застоялой сырости и чего-то химического, от чего в горле сразу начинало першить.       Мы зашли в небольшую комнату в конце коридора, куда меня вчера водил Давид. Железная дверь, тяжёлая, как в бункере. И там, за колченогим столом, я увидел его.       Дэн.       Он сидел, сгорбившись, и что-то вертел в руках. Увидел нас — и застыл. Глаза пустые, дикие, будто он уже не человек, а загнанный зверь, который ждёт очередного удара. Я невольно затормозил, ноги будто в бетон вросли. Сердце ухнуло куда-то в желудок.       — Чё встал? Двигай, — Даня несильно, но ощутимо толкнул меня в спину.        Этот толчок был как приговор. Всё, Русик, приплыли. Теперь ты в обойме.       Данила встал посреди комнаты, засунув руки в карманы кожанки. От него веяло такой силой, что, казалось, даже воздух вокруг него вибрировал.       — Слушайте меня оба, — голос его резанул по ушам, как наждачка по стеклу. Мы с Денисом синхронно вскинули головы. — Руслан, Денису уже всё популярно объяснили. Он в курсе раскладов. Он тебе покажет, как фасовать, как метить, как не проебать ни грамма.        Он обвёл комнату тяжёлым взглядом.        — Если что-то пойдет не так, если тупить начнёте — в соседней комнате сидит Давид. Зовите его, он «разъяснит». Но лучше не доводите, — Даня недобро усмехнулся. — И самое главное. Запомните, сука, раз и навсегда: никто из вас ничего не употребляет. Даже не нюхает. Если узнаю, что кто-то решил «расслабиться» за мой счёт — бошки обоим проломлю лично. А я узнаю.        Он резко вскинул руку и ткнул пальцем в угол, под самый потолок. Я проследил за его жестом и внутри всё похолодело. Маленький красный огонёк камеры. Холодный, немигающий глаз, который теперь будет смотреть на нас круглосуточно. Мы теперь как рыбки в аквариуме, только вода здесь — дерьмо, и выхода нет.       — Всё понятно? — Даня дождался наших кивков, которые больше походили на конвульсии. — За работу.       Дверь за ним закрылась с таким тяжёлым звуком, будто нас в склепе замуровали.        В комнате повисла тишина. Оглушительная, давящая. Слышно было только, как где-то в углу капает вода и как надрывно дышит Дэн.        Я не выдержал. Сорвался с места, в два шага преодолел расстояние до друга и просто сгрёб его в охапку. Дэн вцепился в мою куртку так, что костяшки побелели. Я чувствовал, как его трясёт, и сам едва сдерживал дрожь. Каждая косточка ныла, но мне было плевать.        — Блять, Дэн… Слава Богу, что ты жив, — выдохнул я ему в плечо. Голос сорвался, превратившись в какой-то жалкий скулёж.        Денис медленно отстранился, глядя на меня. На лице его, сквозь кровоподтеки и грязь, проступила улыбка — слабая, кривая, но такая родная. В этом месте, среди грязи и камер, эта улыбка была единственным, что ещё напоминало о том, что мы люди.       — Жив, Русик… — прошептал он. — Только вот жизнь ли это теперь?       Он глянул на камеру в углу, и его улыбка погасла. Мы оба понимали: мы не просто выжили. Мы попали в систему, которая пережуёт нас и выплюнет, как только мы перестанем быть полезными. Но в этот момент, обнимая единственного друга, я чувствовал странную, горькую решимость. Если суждено сдохнуть в этом подвале — то хотя бы не в одиночку.       Дэн работал как робот — быстро, чётко, без лишних базаров. Я смотрел на его пальцы, которые ловко подцепляли этот проклятый «вес» маленькой ложечкой и сыпали в прозрачный зиплок. Цифры на весах прыгали, как безумные, а у меня в башке пульсировало только одно: «Вот оно. Смерть в целлофане».        Я попробовал сам. Руки ходили ходуном, будто я с перепоя пытаюсь нитку в иголку продеть. Изолента липла не туда, зип-локи выскальзывали, а этот едкий, химический запах… Он не просто щекотал ноздри, он пробирался внутрь, в кровь, шептал: «Ну же, Русик, один разок. Никто не заметит. Кропаль всего». В висках стучало, во рту пересохло так, что язык к нёбу прилип. Это был не просто соблазн, это была пытка. Типа как посадить голодного пса перед сочным куском мяса и бить током каждый раз, когда он облизнётся.        — Спокойно, — прохрипел Дэн, накрывая мою трясущуюся ладонь своей. Его рука была ледяной. — Не гони волну. Дыши ровнее. Если сейчас сорвёмся — нам не просто бошки проломят. Нас живьём закопают.       Я глянул в угол на камеру. Красный глаз горел издевательски ярко. Система бдит.       Кое-как, через пот и мат, я втянулся. Мы фасовали эту дрянь, обматывали яркой изолентой — синей, красной, зелёной. Как конфеты, блять, для детей сатаны. Каждый свёрток весил как гиря, потому что в нём была чья-то разрушенная жизнь. И наша — в том числе.       Тишину разорвал скрип двери. Вошёл Давид.       — Парни, время почти вечер, — голос у него был ровный, без эмоций, как у навигатора. — Заканчивайте с тем, что начали. Пять минут на сборы. Я повезу вас на район, скину координаты по дороге.       Он не спрашивал, готовы ли мы. Он просто констатировал факт. Дождался наших вымученных кивков и вышел, оставив после себя запах дешёвого одеколона и дорогого страха.       Я стоял, глядя на гору готовых закладок. В голове не укладывалось. Как я, который ещё вчера мечтал просто дожить до утра, теперь поеду «минировать» родные дворы? Как работать, когда внутри всё выгорает от желания самому вскрыть эти паки?        Это был сюрреализм в чистом виде. Ужастик, где ты одновременно и жертва, и маньяк. Мы превратились в тени. Мы идём раздавать смерть тем, кем сами были ещё вчера. Мозг отказывался соображать, он просто хотел дозу, чтобы этот кошмар хотя бы на час стал цветным фильмом.       — Погнали, Рус, — Дэн хлопнул меня по плечу, и в его глазах я увидел ту же безнадёгу. — Надо делать. Пока мы делаем — мы дышим.       Я взял сумку, в которой лежало наше «задание», и почувствовал, что она весит тонну. Мы вышли в коридор, навстречу сумеркам, которые обещали нам долгую и грязную ночь. Нас ждал район. Нас ждала работа, от которой тошнит саму совесть. И самое страшное было не то, что нас могут принять копы, а то, что в кармане у меня лежала чужая погибель, а в душе — своя собственная, уже окончательно подписанная.