На дистанции

      — Надо что-то решать, Дань. И желательно побыстрее, — заключил Илья, откидываясь на спинку своего стула.       Меня всего пробирает нервяк. Я непроизвольно дёргаю ногой под тяжёлым, полированным столом. Пью виски, но он никак не помогает — жгучая жидкость проходит, как вода, вообще не цепляет. В башке полная каша. Илья прав. Илья — мой главный помощник, мой главный осведомитель. У него везде глаза и уши, поэтому мы работаем слаженно и вместе. Именно он больше месяца назад предупреждал меня о том, что у меня появились крупные конкуренты, которые теперь подминают мои хлебные точки под себя.       — Есть план? — кусаю губу и впиваюсь взглядом в напарника. Он тяжело вздыхает.       — Убивать, — сухо произносит он, пожимая плечами. — Там очень крупные шишки, зубастые, так просто не отдадут. Надо придумывать план. Вряд ли у нас получится договориться.       Я ставлю бокал с виски с оглушительным звоном на стол, да так, что Илья аж дёргается. Опускаю голову, вглядываясь в тёмную, лакированную поверхность стола, и отбиваю нервный ритм пальцами. Каждый удар об холодное дерево отзывается тупой болью в висках.       «Убивать», — прожевал я про себя. Слово, которое давно перестало быть чем-то из ряда вон выходящим. В нашем деле это не прихоть, это инструмент. Но одно дело, когда ты забиваешь "стрелку" с каким-нибудь мелким барыгой, который под тебя лёг, но потом решил выебнуться. И совсем другое, когда речь идёт о "крупных шишках". Эти играют по-другому. Эти умеют засаживать так, что и поминать потом некому.       Поднимаю голову, смотрю на Илью. Он сидит, спокойный как удав, потягивая свой сок. Ни один мускул не дрогнул, когда он это "убивать" произнёс. Потому что он — мой мозг, а я — кулак. И если мозг говорит, что надо ломать, значит, будем ломать. Вопрос только, как не сломаться самому.       — Кто у них главный? — спросил я, уже более жёстко, требуя ответа, который мог бы хоть что-то прояснить в этой мутной воде. Без имени, без лица, это как биться с тенью. Тень не остановить, тень везде. А от этого и паранойя сильнее, когда не знаешь, откуда ждать удар.       Илья пожимает плечами, взгляд уставший, но твёрдый.       — Этого я ещё не выяснил, Даня. Копаем. Но они шифруются жёстко. Как будто знают, что за ними идут.       Знают, конечно, знают. И сами кого-то ищут. Карусель, блять, а не жизнь.       — Как что-то будет, сразу звони, — холодный тон сам собой вырвался. Я же не зря столько лет тут пашу, чтобы теперь меня вот так вот, втемную, под зад копытом выставили. — Давай, Илюх, я погнал. Надо ещё разузнать, как там новенькие справляются.       Наскоро пожали руки. Мой взгляд цепляется за его глаза — там нет сомнения, только холодный расчёт. Он понимает, что я не просто так спрашиваю. "Новенькие" — это не просто руки. Это потенциальные рычаги, а значит, и потенциальные проблемы.       Выхожу из этого пафосного гадюшника на улицу. Ночной воздух колючий, пахнет бензином и обещаниями проблем. Сажусь в машину, хлопаю дверью так, что аж стекла дребезжат. Руки сами собой ложатся на руль, и я начинаю колотить по нему, выплёскивая всю ту ярость и тревогу, что накопилась внутри. Виски не помог, но этот гнев хоть немного разряжает.       Достаю телефон, набираю Давида.       — Да? — послышалось на той стороне телефона.       — Как там эти двое? — цежу сквозь зубы.       — Доставил их на район и скинул все координаты. Уже прислали пару фоток, — хмыкнул Давид. — Шустрые, блин, по всему району гоняют.       — Как они закончат, Дениса обратно в штаб, Руслана ко мне. — Я уже чётко видел картинку: Руслан, молодой, дерзкий, с огнём в глазах, но пока ещё не знающий всех подводных камней. А Денис – более спокойный, расчётливый, но тоже с потенциалом к "независимости".       — Может Руслана с Денисом оставим? Они вроде никаких попыток улизнуть пока не принимали, — в голосе Давида слышится что-то вроде... наивности? Или просто он ещё не прочувствовал, что такое реальная игра, где каждый сам за себя.       — Ключевое слово пока. — Я делаю акцент на этом слове. — Они должны находиться отдельно. Чтобы не придумывали там ничего, пока я занят другими делами. И главное, чтобы чужие уши не услышали лишнего. На этом разговор окончен, Давид.       — Понял тебя, сделаю.       Скинул трубку. Нафиг эту болтовню. В башке каша. Еду домой, но понимаю, что это не конец, а только начало очередного витка. Мне надо срочно позаботиться о собственной безопасности и сменить машину. Эта уже примелькалась. Не знаю, что там у них на уме, у этих "крупных шишек", но подорваться точно не хочется. Выруливаю на дорогу, жму на газ. Спать сегодня не буду. Да и когда я последний раз спал спокойно? Кажется, это было ещё до того, как я вообще ввязался во всё это.       Доезжаю до дома, выруливая на свою улицу. Загоняю тачку во двор, глушу мотор. В голове гудит, как колокол после пасхальной службы, и пульсирует так, что кажется, вот-вот взорвётся. Захожу в родную квартиру, наспех ногой скидывая ботинки. Прямо в прихожей, не дойдя до спальни, просто падаю без задних ног на диван в гостиной, успев стянуть кожанку на пол. Она шлёпается рядом, тяжёлая и пахнущая смесью табака, пороха и какой-то горькой усталости. Ничего, полежит. Разбираться с ней нет сил. Я ствол из заднего кармана джинс достаю и, не глядя, сую под подушку дивана. Это уже рефлекс, сука. Часы работы, вечная паранойя — без пушки я себя голым чувствую. Переворачиваюсь на бок, уткнувшись лицом в холодную обивку, и даже не замечаю, как предательски проваливаюсь в сон. Не в сон, а в какую-то чёрную дыру, где нет ни снов, ни мыслей, только пустота. Отрубился, как после нокаута.       Просыпаюсь уже лишь тогда, когда слышу, что настойчиво колотят в дверь. Сердце, блять, из пяток в горло подскочило, а потом обратно, туда, откуда вылезло. Дверь — это всегда опасность. Кто там? Менты? Или эти ушлёпки, которые решили "точки" отжать? Пот прошибает моментально. В один прыжок с кровати подскакиваю, быстро ствол из-под подушки достаю, холодный металл в руке успокаивает, даёт какую-то уверенность. Медленно, как кот, крадусь к двери, каждый шаг отзывается глухим стуком в этой тишине. Глянул в глазок. Сначала темнота, потом, приглядевшись, вижу знакомые рожи — Давид с Русланом. Выдыхаю. Тяжёлый ком в груди немного отпускает. Не те. Не сегодня. Быстро щёлкаю замками, дёргаю ручку, открываю дверь.       — Уснул что-ли? Мы минут пять уже долбимся, чуть дверь не вышибли, — говорит Давид, толкая Руслана на порог. Выглядит он недовольно.       Я пистолет быстро в карман джинсов прячу. Нечего им тут мой "инвентарь" разглядывать.       — Вырубило, сорян. Сутки на ногах.       — Привёл я твоего подопечного. До завтра, — кинул он мне, даже не заходя толком, и поспешил удалиться в кабинку лифта. Двери со скрипом закрываются, увозя напарника прочь.        Я закрыл дверь, повернул замок. Тишина. Осматриваю Руслана. Тот стоит, переминаясь с ноги на ногу, как школьник у доски. Лицо осунувшееся, как будто его неделю не кормили и не давали спать. Губы все искусанные, до крови, видать. Весь нервничает, как будто его сейчас на допрос поведут. Молодой, что с него взять. Ещё не обтёсанный, не прочувствовавший, что такое по-настоящему в эту игру вляпаться. Нервничает, значит, боится. А это хорошо. Страх — самый лучший поводырь. Значит, будет слушаться. Пока. Вопрос только, надолго ли хватит этого страха, и что он будет делать, когда он пройдёт.       — Чё смотришь? Не на выставке, блять, — кидаю я, даже не поворачиваясь полностью, просто кивком указывая в глубь квартиры. Чувствую, как он вздрогнул. Да и хер с ним. Пускай привыкает, что тут не до сантиментов. А сам захожу в спальню, привычным движением, почти на автомате, прячу ствол в прикроватную тумбочку. Он там лежит, холодный, верный, ждёт своего часа. И мой час, я чувствую, уже где-то за углом, дышит мне в затылок.       Слышу, как тот мельтешит в коридоре, шаркает ногами, как будто не знает, куда себя деть. Неуверенный, как щенок, которого выкинули из дома. Выхожу к нему, опираясь плечом о дверной косяк. Он уже стоит у входа в ванную, спиной ко мне.       — Ну чё, как работа? Сколько раскидал, сколько по карманам распихал, сука? — голос мой звучит ровно, но в нём слышна сталь. Я-то знаю, что такие, как он, любят себе "на дозу" отсыпать.       — Нормально… — бубнит он себе под нос, этот голос, как будто у него во рту кусок ваты. Еле слышно. От одного этого слова меня уже передёргивает. Проходит мимо меня в ванную, плечо его почти касается моего. Я чувствую этот запах — запах пота, дешёвого одеколона и чего-то ещё, приторного, что выдаёт его с головой. Я следом. Захожу, опираюсь о косяк, скрестив руки на груди, наблюдаю.       — Чё нормально? Рассказывай, сколько разложили, сколько осталось. Отчёты мне тут не по шаблону. — Смотрю, он над раковиной нагнулся, а из носа, блять, кровь бежит. Красной струйкой, прямо в белоснежную раковину. Ну твою мать. Это уже не просто "нормально". Это пиздец.       Руслан кран открыл, вода зашумела, заглушая его нервное сопение. Начал кровь смывать, отворачиваясь, как будто стыдится. А что стыдиться? Я видел и не такое. Видно, что ломает его всего. Мелкая дрожь по рукам пробегает, губы дрожат, глаза бегают, как у загнанной крысы. И я знаю, сука, я прекрасно знаю, что вместо того чтобы раскидывать этот грёбаный вес по точкам, он готов был как бешеный зверь на него броситься и обнюхаться до потери сознания. Доза, она ведь как червь, разъедает изнутри, шепчет, заставляет забыть обо всём. Но ничего, зато выдержка появится. Если, конечно, не сдохнет раньше. Это его цена за вход в игру, в которой он сам ни черта не понимает. Жестокая школа, но зато крепче будет. Или сломается окончательно. Тут уж как повезёт.       Я тяжело выдыхаю, шум воды в раковине действует на нервы. Развернулся, вышел из ванной и, не дожидаясь его, ухожу на кухню. Открываю холодильник, рыщу в нём. Голый он, этот холодильник, как и моя душа. Но что-то найти можно. Надо хоть накормить этого пацана, а то он не то что мне бабки не вернёт, он сдохнет до завтра. И тогда все мои планы по его использованию пойдут к чертям. А я не люблю, когда мои планы рушатся. Соображаю быстрый омлет. Два яйца, кусок колбасы, что завалялась, и сыр. На скорую руку, но питательно. Не до мишленовских звёзд тут.       Иду обратно, тарелка в руке. Руслан уже в гостиной на диване сидит, на том самом, где я недавно отрубился. Сидит в моей футболке, которая ему велика, и каких-то старых шортах. Весь такой помятый, бледный, как призрак. Смотрит в одну точку, как будто кино в голове крутит.       — Пошли, пожрёшь хоть, — говорю ему, ставя тарелку на журнальный столик перед ним. Еда — это база. Без неё никакой войны не выиграешь. Даже такой, как эта.       Руслан морщится, словно еда горчит, но дрожащей рукой вилку берёт. Нагибается над тарелкой и есть начинает. Жадно так, быстро, без разбора. Кажется, он не ест, а заталкивает в себя этот омлет, словно боится, что отберут. Видимо, на стрессе да на ломке он даже забыл, что организму еда нужна. Инстинкты, блять. Первобытные. Я сажусь рядом, на самый край дивана, молча смотрю, как он чавкает, не отрывая глаз от тарелки. Он похож сейчас на голодного пса, которому кинули кусок мяса, и он боится, что его сейчас отберут.       — Ну так что? Как работу выполнили? — наседаю, как только он проглотил очередной кусок. Надо выбить из него инфу, пока он ещё хоть что-то соображает.       — Я же говорю, что нормально, — отвечает он, прожёвывая омлет. Голос всё ещё глухой, но в нём прорезается какая-то сухая, нервная нотка. Это "нормально" начинает меня бесить. Для него "нормально" может быть что угодно, для меня — только чистый расклад.       — Мне потом отчёт скинут. И там, Руслан, все циферки будут, адреса, веса. Смотри мне. Я предупреждал, что не люблю пиздёж, а тем более, когда мне лапшу на уши вешают. Последний раз говорю. — Я чуть повышаю голос, чтобы дошло.       — Я помню, блять, — резко отвечает он, чуть ли не выплёвывая эти слова вместе с крошками. И что-то в этом голосе, в этом резком тоне, в этом "блять", заставляет меня аж глаза на него выпучить. Он осмелился. Поднял голос. Передо мной.       — Не базарь, — затыкаю мгновенно, слова вылетают холодными и острыми, как лезвие. Мой взгляд, я знаю, сейчас такой, что можно гвозди забивать.       — Ну не лезь ты тогда блять ко мне, если видишь, в каком я состоянии, — нервно отвечает шатен, поднимая на меня свои большие, немного безумные глаза. Они блестят лихорадочным блеском, в них плещется отчаяние, но и что-то похожее на вызов. Вызов, сука. Он, блять, мне, тут вызов кидает?       Мой мозг срабатывает быстрее, чем он успевает договорить. Рука, как клещи, хватает его за подбородок. Я сжимаю крепко, так, что костяшки пальцев белеют, и резко поворачиваю его голову на себя. Его глаза расширяются от боли и неожиданности.       — Ты ахуел так со мной базарить или чё? — цежу сквозь зубы, почти шипя. — Ты забыл, кто ты и где ты? И чё с тобой будет, если ты тут будешь права качать, малец?       Он замолчал. В его глазах гаснет этот лихорадочный блеск, сменяясь страхом. Голова его держится в моей руке, как в тисках, а взгляд опускается вниз, на мои сжатые пальцы. Он понял. Понял, что перегнул палку. Молодой ещё, пороху не нюхал.       Я резко рукой дёргаю, отпуская его, и с таким же резким движением встаю с дивана. В голове пульсирует злость. Никакой, сука, благодарности от этих малолетних упырей. Я ему тут крышу даю, кормить пытаюсь, а он мне "блять" в ответ. Это ж надо. Ничего. Это в нём ломка говорит, не он сам. Пока что. Но я это быстро выбью. Пару раз проучу, пару раз поставлю на место. И тогда по-другому заговорит. У меня тут не детский сад, а школа выживания. И уроки в ней усваиваются быстро. Или ты ломаешься.       Удаляюсь в спальню, даже не обернувшись. Пусть сидит там, думает. Или жрёт свой омлет. Мне плевать. Главное, чтоб усвоил: я тут главный. И только я решаю, когда и как с ним базарить. А не он.       Щелчок защёлки в тишине пустой квартиры прозвучал как финальная точка в бесконечном паршивом дне. Заебало всё, если честно. Вся эта возня, вечный напряг, ожидание подлянки из-за каждого угла. В голове крутилась только одна картинка: лето, жара, и я сваливаю отсюда к чёртовой матери. Куда-нибудь, где пахнет солью и дорогим парфюмом, а не пыльным асфальтом и вечным табаком. Лечь бы на белый песок, смотреть на море и чтобы ни одна сука не знала моего номера.       Мои влажные мечты о «райской жизни» прервал резкий виброзвонок. Телефон на тумбочке заплясал, подпрыгивая от собственной важности. На экране — «Илья». Я тяжело выдохнул, чувствуя, как внутри снова натягивается стальная струна, и поднёс трубку к уху.       — На связи, — хрипло бросил я.       — Короче, слушай расклад, — голос Ильи в трубке был глухим, прерывался характерным щелчком зажигалки. Видимо, опять дымит одну за одной, нервничает. — Информация пока сырая, неточная, но картинка вырисовывается. У этих чертей двое главных. Кто там самый «папа», я пока не пробил, имени нет. Но знаю его правую руку. Кличка — Букер.        Коряков замолчал, глубоко затянувшись. Я слышал, как он с шумом выпускает дым, и мне почти передалась его тревога.       — Букер, значит... — я недоуменно захлопал глазами, пытаясь выудить это имя из памяти, но там было пусто. — И чё мне с этим делать? Как мне на этого Букера выйти, чтобы за базар спросить?       — Тебе? Да никак, Дань, — в голосе Ильи прорезался холодный металл, такая специфическая «железа», от которой по спине пробежал холодок. — С тобой там разговаривать не станут. Ты для них сейчас — мишень в тире, причём красным обведённая. Они тебя хотят пришить быстрее, чем ты рот откроешь. Любая твоя попытка выйти на прямой контакт — это просто самострел.       Я зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Тяжёлый вздох застрял где-то в груди. Молчание затянулось, превращаясь в густую, липкую кашу.       — Ситуация — дрянь, — продолжил Илья уже тише. — Надо подослать им кого-то. Кого-то, кого не жалко, или на кого они не дёргаются. Нам нужен посредник, «торпеда» для переговоров, которая хотя бы успеет донести до них нужные слова до того, как ей прострелят колено.       — Понял тебя. Спасибо за инфу, — быстро проговорил я, чувствуя, как в голове начинают вращаться шестерёнки, подбирая кандидатов на роль «смертника».        Скинул вызов. Телефон упал на покрывало. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она не была спокойной. Она была беременна новой бедой. Море и песок снова отодвинулись куда-то за горизонт, заменяясь видом серых гаражей и необходимостью играть чужими жизнями, чтобы сохранить свою. Таков закон этого грёбаного асфальта: либо ты двигаешь пешек, либо сам становишься кормом для таких, как Букер.       Кого отправить к Букеру? Вопрос с подвохом, с гнильцой. В нашем деле люди — это валюта, но я за девять лет на этом асфальте уяснил одну вещь: если начнёшь швырять своих пацанов в топку как дешёвое мясо, сам быстро превратишься в уголь.        Девять лет… приличный срок, чтобы понять: авторитет держится не на страхе, а на том, что за тобой стоят люди, которые знают — ты их не сольёшь при первом же шухере. Можно быть зверем, можно быть последней мразью, но со своими надо оставаться человеком. Иначе ты не вожак, а просто временный персонаж, которому рано или поздно прилетит в затылок от своего же. Этим я и отличался от всяких залётных. Этим и заслужил то, что имею.       Я тяжело вздохнул, чувствуя, как гудит спина. Потянулся, до хруста в позвонках, и подошёл к тумбочке. Холодный металл ствола привычно лёг в ладонь — единственная вещь, которая никогда не пиздит и не подводит. Сунул волыну за пояс, щёлкнул дверью и вышел в коридор.       В гостиной царил полумрак, разбавленный только тусклым светом из окна. На диване, свернувшись калачиком, лежал Руслан. Он не спал — просто втыкал в потолок, пустой и серый, как его собственная жизнь. Услышав мои шаги, он медленно перевёл взгляд. В его глазах отражалась такая тоска, что в комнате, казалось, похолодало ещё на пару градусов.       — Дань, — позвал он хрипло.       Я уже собирался развернуться к выходу, но что-то заставило меня остановиться. Я посмотрел на него сверху вниз. Жалкое зрелище.       — Можно мне хоть чем-нибудь заняться? — выдавил он. — Я тут скоро реально кукухой поеду. Стены на меня давят.       Я хмыкнул, облокачиваясь плечом на дверной косяк. Кожанка привычно скрипнула.       — И чем же ты, интересно, хочешь заняться? — я прищурился, разглядывая его бледную физиономию.       — Не знаю… хоть пол мыть, хоть гвозди забивать. Мне отвлечься надо. Чтобы мысли эти… чтобы ломка не так по мозгам била, — он говорил медленно, делая паузы, будто каждое слово стоило ему невероятных усилий.       Я глубоко вздохнул. В груди шевельнулось что-то похожее на жалость, но я тут же это задавил.        — Ничем не могу помочь, — отрезал я, и голос мой прозвучал как захлопнувшаяся крышка гроба.        Я резко развернулся, поправляя куртку на плечах. Тоже мне, страдалец нашёлся. «Занять его». Раньше надо было думать, когда он крысил мой товар и шкурил вес за моей спиной. Сидел бы сейчас при делах, в шоколаде, нюхал бы свой порошок в тепле и втыкал в телефон, горя не зная. Но он сам выбрал этот путь, сам решил, что он умнее системы. А за гнилые движения всегда приходится платить — либо здоровьем, либо свободой, либо одиночеством в четырех стенах.       Я вышел из квартиры, не оборачиваясь. Лязгнул замок, два оборота ключа. Руслан остался там — наедине со своими демонами и пустым потолком. Это не жестокость. Это справедливость. В нашем мире каждый получает ту камеру, которую сам себе построил.        А у меня впереди был Букер. И эта проблема была куда серьёзнее, чем сопли одного торчка.       Сажусь в старую, неприметную машину. Сейчас опасно щеголять на дорогих тачках. Еду по ночному городу, доезжаю до излюбленного места — там меня послушают. Любимый стрип-бар. Но еду туда не ради глазёвывания полуголых тел; хочу услышать правду, которая пахнет потом и солью улиц.       Выходя из машины, быстро оглядываюсь по сторонам и, не задерживаясь, юркаю в заведение. В зале софиты режут тьму, музыка гремит так, будто трещит стекло на машине, в углу на шестах крутятся тела, за барной стойкой — бармены и блеск стеклянной витрины. Город за окном дышит дождём, неоном и чужими историями.       Глаза ищут дальний столик и находят его — кожаный диван, чуть примятый, но уютный для такой ночи. Тут потише, можно подумать, не вертеться в очередной круг лжи. Ко мне сразу подлетает администратор. Девушка — новенькая, явно не та, чьих лиц я помнил.       — Здравствуйте, вы уже присмотрели себе девочку? У нас сегодня…       Я не даю ей договорить и резко перебиваю.       — Дашу позови. Скажи, Данила заскочил.       Она кивает и быстро исчезает в толпе за кулисами, за спиной оставляя шорохи и шёпот. Я же сжимаю пальцы на кресле, слушаю музыку, считаю в голове шаги — свои и чужие — и пытаюсь понять, зачем всё это здесь и сейчас.        Зажмуриваю глаза, чуть ли не вдавливая их пальцами в череп.       Через пару минут сквозь сигаретный дым и неоновые всполохи я увидел Дашу. Она шла ко мне так, словно этот клуб был её личным королевством, а не просто точкой на карте. Выглядела на все сто, как и всегда. Волосы убраны в строгий, аккуратный пучок — ни один волосок не посмел выбиться. Макияж лёгкий, почти незаметный, но лицо свежее, будто она только что из отпуска. Короткое платье сидело на ней как влитое, подчёркивая каждый изгиб её точеной фигуры, а на руках и шее поблёскивало золото.        Я невольно улыбнулся. Видеть её — это как глоток чистого воздуха в этой затхлой яме.        — Давно не заглядывал, Кашин, — подметила она, грациозно опускаясь на диван рядом. Я тут же уловил новый запах — парфюм сменила. Тонкий, дорогой аромат.       — Сама понимаешь, Даш… Дела такие, что присесть некогда, — я кивнул, продолжая разглядывать её.       Даша бросила короткий взгляд на администраторшу, Катю, которая замерла в паре метров, не зная, куда деться.       — Катюш, принеси, пожалуйста, Даниле виски. Тот самый, — ласково, но с холодком в голосе попросила она. Дождалась, пока девчонка испарится, и снова впилась в меня взглядом. — Ну, выкладывай.       Даша видит меня насквозь. Не зря я четыре года назад вытащил её из того дерьма, в котором мы тогда оба барахтались. Этот стрипушник я подогнал ей не по доброте душевной, а потому что знал: она потянет. Ей в кайф рулить, и девкам её в кайф, что ими заправляет нормальная баба, а не какой-нибудь жирный боров с сальными шуточками и липкими руками. Она тогда, помню, на шею мне кинулась, светилась вся, как софит. Мы с ней не спали — в нашем деле чистая преданность стоит в сто раз дороже любого секса. Она просто была лучшей в своем деле, и я это оценил.       — Да пасут меня, Даш, — я выдохнул это вместе с накопившейся усталостью, глядя прямо в её подведённые глаза.       — Это железно? — она прищурилась, и в её взгляде мелькнула сталь.       — Сто пудов. Илья пробил тему. Какие-то черти решили, что мои точки им нужнее. Двое главных там. Одного вообще не светили, тёмная лошадка, а второй… у второго кличка Букер.       Даша на секунду замерла. Её тонкие пальцы легли на мою кисть, прямо на татуировку, и слегка погладили, будто пытаясь успокоить.       — Букер? — она коротко усмехнулась, но в этой усмешке не было радости. — Погоди секунду.       Она встала и быстрым шагом направилась к ресепшену. Вернулась уже с толстым журналом отчётности под мышкой, а следом за ней семенила та самая Катя с моим виски. Я кивнул девчонке, принимая стакан. Холодное стекло приятно холодило кожу.       — Катюш, присядь-ка, — Даша указала на место рядом. Катя, явно нервничая, опустилась на край дивана. — Букер. Слышала это имя? Ну, напряги память, ты же у нас внимательная.       Я вперился в Катю взглядом, словно она была последним свидетелем на моем суде. Девчонка закусила губу, на лбу прорезалась морщинка — думала.        — Кажется… — начала она неуверенно. — Да, точно. Дня два назад. Мужики в випке сидели, один другого так назвал. Громко ещё так ржали…        Она перехватила журнал из рук Даши и начала быстро перелистывать страницы, ища нужную дату. В этот момент я убедился: информация — это то ещё оружие. И иногда оно бьёт точнее, чем пуля девятого калибра. Мы сидели в тишине самого шумного места в городе, и я чувствовал, как ниточки начинают сходиться в один узел, который мне придётся либо развязать, либо разрубить вместе с чьей-то головой.       Катя ткнула острым, ухоженным ноготком в строчку с датой. В списке значились трое. Кто из этих чертей Букер — по именам не разберёшь, кликухи в офотности не пишут. Я, не раздумывая, выхватил мобилу, щёлкнул страницу со вспышкой и тут же перекинул Илье в мессенджер. Пусть роет, землю носом роет, но достанет мне этих пассажиров из-под любого камня.       — От души, Кать. Выручила, — я кивнул девчонке, стараясь, чтобы голос звучал помягче. В нашем деле доброе слово для рядовых — это тоже валюта.       Девчонка коротко улыбнулась, стрельнула глазами на Дашу, получила одобряющий кивок и бесшумно испарилась в полумраке зала. Я выдохнул, чувствуя, как внутри немного отпускает, и притянул Дашу к себе за плечо. Сильная она, хоть и выглядит как картинка. Уткнулся носом в её волосы — пахли они чем-то дорогим и спокойным, совсем не как эта ночная жизнь. Она чуть подалась ко мне, доверчиво так, по-свойски.       — Слышь, Дашуль... Ты даже когда «на пенсии», выхлопа даёшь больше, чем вся моя нынешняя свита, — прошептал я ей прямо в ухо. Знал, что услышит, несмотря на басы, которые долбили по перепонкам.       Она усмехнулась своими пухлыми губами, и в уголках глаз собрались лучики.        — Ну а как иначе-то, Дань? Я своих в беде не кидаю, тем более бывшего босса, который мне жизнь, считай, на рельсы поставил, — она коротко, по-сестрински мазнула губами по моей щеке.        Я криво усмехнулся, поглаживая её по плечу через тонкую ткань платья. На душе стало как-то правильно. Вокруг — вертеп, бабы на шестах, мутные личности за столами, а у нас тут своя база, свои понятия, которые не продаются.       — Ну что, бродяга... — Даша заглянула мне прямо в зрачки, и взгляд у неё стал такой... деловой, с подковыркой. — Девочку на вечер присмотрел? Выбирай любую, всё за счёт заведения. Организую лучший отдых, чтоб ты хоть на пару часов про свои тёрки забыл.       Я посмотрел на неё, потом на сцену, где извивалась очередная красотка, и снова на девушку.       — Даш, ну ты же сама всё знаешь... — я негромко рассмеялся, качнув головой. — Если бы я и выбирал, то только тебя. Но мы же с тобой не дураки. Ломать то, что между нами есть, из-за одной ночи — это западло. Ты мне как родная, а портить это грязью... Нахрена оно надо?       Она понимающе кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Снова накрыла мою татуированную кисть своей ладонью, мягко оглаживая кожу.       — И то верно, Дань. Давай лучше так и оставим. В этом мире шкур полно, а верных людей — по пальцам пересчитать. Не будем множить энтропию.       В этот момент телефон в моём кармане завибрировал. Илья. Значит, дело пошло.