Мвр'бльх'ссшаа Гниль Чистых Душ, Древний бог Хаоса

Фингон бил до тех пор, пока мир перед его глазами не превратился в багровую муть. Каждый свист плети отдавался в его черепе колоколом, а каждый стон Маэдроса выжигал в его душе новую черную дыру. Наконец, пальцы, сведенные судорогой, разжались. Плеть скользнула на пол, утопая в липкой луже. Фингон пошатнулся, его колени подогнулись, и он рухнул навзничь, проваливаясь в глухую, спасительную темноту обморока. Человечек посмотрел на неподвижные тела эльфов, затем на девочку, которая зашлась в беззвучной истерике, и скупо кивнул. — Достаточно на сегодня. В одну камеру их. И не приковывайте к стенам. Моргот, чьи глаза всё еще горели багровым азартом, удивленно вскинул бровь. — Не приковывать? Ты даешь им возможность обняться? Утешить друг друга? — Я даю им возможность чувствовать друг друга, Хозяин, — тихо ответил человек. — Пусть принц Хитлума чувствует пальцами каждую рану, которую он сам нанес. Пусть его одежда пропитается кровью друга. Это сожрет его быстрее, чем кандалы. * * * В камере было сыро и пахло застарелым отчаянием. Когда Фингон пришел в себя, его первой мыслью было, что он всё еще в зале, у трона. Но вокруг была лишь тишина, прерываемая тяжелым, свистящим дыханием. Он приподнялся на локтях. Пола касаться было больно — ладони были стерты в кровь рукоятью плети. В углу, на грязной соломе, лежал Маэдрос. Фингон подполз к нему, задыхаясь от рыданий. Он протянул руки, чтобы коснуться плеча брата, но замер в сантиметре от его кожи. Руки Фингона были густо покрыты засохшей коркой — кровью Маэдроса. Его собственная одежда была пропитана ею. — Майтимо... — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. — Руссо... прости... убей меня... Маэдрос открыл глаза. В них не было гнева. В них была только бесконечная, выжженная пустота и жалость. Он медленно, превозмогая страшную боль, потянулся к Фингону покрытой ссадинами и синяками рукой. — Ты... спас ее... — выдохнул он через силу. — Ты всё сделал правильно... Но Фингон не мог принять этого утешения. Он смотрел на свои ладони и видел не спасение, а предательство. Тот, «плюгавый», знал точно: нет пытки страшнее, чем прощение того, кого ты истязал. Фингон забился в угол, обхватив колени, и начал раскачиваться из стороны в сторону. Он не был прикован к стене. Он был свободен. Но эта толика свободы в черных стенах Ангбанда, в обнимку с избитым им же другом, была страшнее любого железа.