Мвр'бльх'ссшаа Гниль Чистых Душ, Древний бог Хаоса

Моргот восседал на своем троне, окутанный тяжелым дымом. По приказу Темного Валы эльфов привели в тронный зал, и бросили к его подножию, даже не заковывая. Они стояли, едва живые, с багровыми кольцами шрамов на запястьях, ожидая нового удара. Во взгляде Моргота плясали искры издевательского любопытства. Он медленно наклонился вперед, и его огромная тень накрыла их, словно саван. — Я слышал, — тяжело уронил Моргот, — все, прозвучавшее в камере. Слышал каждое слово вашей... беседы наедине — продолжил он, и голос его вибрировал от низкого, рокочущего смеха. Фингон и Маэдрос замерли, чувствуя, как земля уходит у них из-под ног. Они онемели, осознав, что каждое их слово в камере, каждая постыдная мысль о предательстве были известны Хозяину Ангбанда. Они ждали насмешек, ждали, что их сейчас раздавят этим знанием. Тот шепот в темноте каменного мешка был их последним рубежом, и теперь Враг владел даже их самым сокровенным отчаянием. Моргот выждал, наслаждаясь их оцепенением, а затем глаза Валы вспыхнули странным, доселе не виданным блеском. — Преклоните колени. — произнес Моргот, и его голос больше не сотрясал своды, он звучал почти глухо. — Я приму вашу присягу. Прямо сейчас. Здесь. В этот миг их затопило облегчение, столь острое и постыдное, что оно испугало их самих. Они присягали Врагу на тех самых камнях, где еще недавно лежали в собственной крови. Первым преклонил колено Маэдрос. Он положил руку на холодный гранит, и в этом жесте было столько же достоинства, сколько и падения. В этот миг его душа разрывалась от невыносимого, жгучего стыда перед памятью отца и братьев, но этот стыд тонул в ледяной, мертвой решимости. — Я, Нельяфинвэ Майтимо Руссандол, сын Феанаро, клянусь в своей верности Владыке Мелькору, Первому из Айнур, правителю Ангбанда. Каждое слово клятвы выходило из его груди вместе с хрипом, словно он выплевывал остатки собственного сердца на потеху Врагу. Следом за ним опустился на одно колено Фингон. Он склонил голову так низко, что пряди волос коснулись пыли. Его душил надрывный, беззвучный плач. Он чувствовал, как рушится всё, во что он верил, как свет Амана навсегда гаснет за его спиной, превращая в пепел саму его суть. — Я, Финдекано Астальдо, сын Нолофинве, клянусь в своей верности Владыке Мелькору, Первому из Айнур, правителю Ангбанда. Его присяга была актом высшего, изломанного милосердия и к Майтимо, и к тем истерзаным Ангбандом детям. Он добровольно сжигал свою душу, присягая Врагу, лишь бы вырвать их всех из склизких лап гнили. Когда последние слова клятвы затихли в сводах зала, Моргот поднялся с трона — огромная черная гора, заслонившая свет факелов. — Вы не поведите мои легионы на Белерианд, — произнес Мелькор, и его голос прозвучал почти милостиво. — Я не пошлю вас громить эльфийские города. Мне не нужны ваши мечи на полях сражений. Вы нужны мне здесь. — Он обвел их тяжелым взглядом, в котором на мгновение промелькнула тень древней памяти. — Однажды балроги вырвали меня из паутины Унголиант, та едва не пожрала меня, но ее тьма отступила перед огненными бичами. Именно такого рода верности я ожидаю от вас. Отныне вы — мой Щит и Меч, палладины, вставшие у моего трона. Эльфы подняли головы, и внезапно их пронзило невероятное открытие. В ауре Валы, в этом черном вихре мощи, они уловили чужеродную тень. Тень... страха? Великий Моргот Бауглир, сокрушитель миров, боялся. Но не их. Они стояли неподвижно, осознавая — отчего он так легко принял их присягу. Почему ему не нужны их мечи против братьев. Моргот медленно спустился с трона. Он подошел к Маэдросу и положил тяжелую ладонь на его плечо. — Теперь я твой сюзерен, Майтимо. По сути, это как семья. А значит... твоя Клятва исполнена, с момента, как ты присягнул Мне. Маэдрос вслушался в себя. Клятва больше не жгла. Он замер, осознавая извращенную правоту Врага. Затем Моргот повернулся к Фингону. — Ты, мой паладин, имеешь право на статус, выраженный в достатке и потакании прихотям — произнес Мелькор. — Можешь взять себе слуг... да, хоть ту девчонку! И я даже закрою глаза на то, что яблоками со своего стола ты станешь подкармливать прачек. Эльфы переглянулись, изумленные. Они ожидали чего угодно, но не этого. Он их... одаривает? Он оказывает им... Милости? Насколько же сильно они ему... Нужны? В их взгядах медленно проросло горькое осознание. То, что называло себя человеком, зашло слишком далеко. Если столь легко превратить в грязь величайших принцев эльдар... Возможно — даже в черной душе Моргота есть чему гнить? И Темный Вала не желает, чтоб его бессмертное величие обратилось в зловонную жижу. И желает иметь Щит и Меч из тех, кто познал методы Твари, явившейся в облике плешивого человечка, на своей шкуре в полной мере. Тех, что возненавидели Гниль куда сильнее, чем Тьму. Моргот боится... и желает верности своих паладинов, более истинной, чем вынужденной. Думая о Твари, о Гноителе Душ, эльфы ощущали смесь омерзения, дикого стыда и липкого, продирающего до костей ужаса — от мысли, что то, что побудило самого Моргота ужаснуться пути гниения духа, не было человеком. Оно было в мириады раз хуже самой Унголиант — единственной, до недавних пор, твари, однажды заставившей Врага закричать от ужаса. Эльфы стояли застыв, глядя друг на друга в тени исполинского трона. Тишина в зале была тяжелой, пропитанной запахом гари и чего-то еще — сладковатого, чуждого. Моргот тоже молчал, и его молчание было громче любого крика. * * * Позже, в сумрачной келье рядом с личными покоями Валы, они наконец решились начать разговор. Перед ними лежали тяжелые вороненые доспехи, и Фингон медленно коснулся металла поножей. — Мы теперь Щит и Меч самого Врага, — тихо произнес он, глядя на свое отражение в полированной стали. — Майтимо, ты мог бы когда-нибудь представить себе такое? Что мы станем личной гвардией у трона Моргота? Маэдрос поднял голову. В его глазах, выжженных Ангбандом, застыло ледяное, окончательное знание. — Нет. Не мог. Он встал, и его тень на стене показалась огромной и изломанной. — Мы всегда думали, что Моргот — это предел черного пламени, — Маэдрос подошел к Фингону почти вплотную. — Но теперь мы знаем правду. Моргот — не худшее из зол. Никогда раньше я бы не поверил, что скажу это, но тот, на табурете... он заставил меня тосковать по простой ненависти нашего Хозяина. Фингон содрогнулся. Он вспомнил липкое ощущение в зале и то, как человек диктовал им ритм их падения. — Щит и Меч Тьмы, — Фингон начал надевать доспех, и лязг металла прозвучал как приговор. — поднятые между Тьмой... и гнилью. — Мы искали дно, Финьо, — отозвался Маэдрос. — Но мы нашли только то, что заставляет саму бездну дрожать. — Мы принимаем это, — Фингон наконец поднял взгляд на Маэдроса. — Раз иного пути нет. Они замолчали, и в этом молчании была вся горечь их окончательного выбора. * * * В измерении Хаоса, в какое никогда не стоит заглядывать даже самым смелым, многоликое лицо Мвр'бльх'ссшаа кривлялось в жуткой гримасе. Он смеялся — чавкающе, булькая и всхлюпывая, бесконечно наслаждаясь тем, что посеял липкий трепет испуга и омерзения даже в сердце темнейшего из богов этого мира. Великая и трагическая Песнь Арды становилась историей неизлечимой болезни, написанной истинным мастером разложения.