Маглор
9 апреля 2026 г., 21:01
Маглор пробирался сквозь мертвые скалы Анфауглит, прячась в тенях, которые здесь казались живыми. Он не верил слухам. Певец, чье сердце было соткано из музыки и верности, не мог принять правду, которую несли перебежчики: Маэдрос и Фингон не просто живы, они стоят по правую руку от Трона.
Его перехватили еще на дальних подступах, но вместо того чтобы растерзать, орки угрюмо расступились. Приказ Меча Моргота был абсолютным — любого, кто назовет имя Майтимо, следовало доставить к ущелью живым.
Маэдрос пришел один. Когда он вышел к брату, на нем были лишь доспехи из вороненой стали, тяжелые и глухие. Забрало было поднято, и Маглор содрогнулся: лицо брата было чистым, без единого свежего шрама, но глаза казались выжженными изнутри.
— Ты пришел зря, Кано, — голос Маэдроса был лишен выражения, он звучал как осыпающаяся каменная крошка.
— Брат... — Маглор сделал шаг вперед, протягивая руки. — Говорят, ты присягнул Ему. Говорят, Фингон стоит рядом с тобой. Скажи мне, что это ложь. Что это твой самый тонкий план, что вы выжидаете момента!
Маэдрос медленно покачал головой. Ветер ущелья трепал его рыжие волосы, ставшие тусклыми, как застывшая лава.
— Здесь нет плана, Маглор. Здесь есть только реальность. Моргот принял нашу верность, потому что Он боится. И мы дали ее Ему, потому что боимся тоже.
Маглор замер, не веря своим ушам.
— Ты боишься Моргота? После веков на скале?
— Нет, — Маэдрос подошел ближе, и Маглор почувствовал исходящий от него холод. — Моргот — это просто тьма. С ней можно бороться, ее можно ненавидеть. Но в Ангбанде завелось нечто иное. Склизкое, тошнотворное существо в теле человека, которое смотрело на нас и видело не врагов, а материал для осквернения. Оно заставило нас с Финьо пройти через такое... что мы сами захотели смерти.
Маэдрос положил руку на эфес черного меча. Его пальцы судорожно сжались.
— Оно ускользнуло, Кано. Оно исчезло из Ангбанда, оставив после себя только вонь разложения в наших душах. Но я понял главное: то был не человек. Это было нечто иное, надевшее человеческую кожу как маску. Нечто, что умеет гноить сам дух.
Маэдрос обернулся к черным вратам цитадели, высившимся вдали за его спиной.
— Мы стали щитом Врага не для того, чтобы предать свой род. Мы те, кто встретит сталью мечей ту тварь, когда она явится снова. Мы те, что должны удержать Ангбанд от превращения в нечто куда более... гадкое. Уходи назад, брат. Скажи всем, что тот Майтимо, которого ты знал, умер в залах Ангбанда.
— Но Моргот... — выдохнул Маглор.
— Моргот теперь не худшее из зол, Кано. Мы это знаем. И это знание — наша самая страшная пытка. Уходи!
Маглор не шелохнулся. Он стоял, вцепившись пальцами в полы своего дорожного плаща, и в глазах его закипала отчаянная, болезненная решимость.
— Расскажи мне, — потребовал он, и голос его сорвался на крик. — Что может быть хуже Моргота? Что может быть страшнее Врага, который выжег наши земли и погубил наш род?
Маэдрос посмотрел на брата, и на его губах проступила тень той самой тонкой, мертвой улыбки, которой его научили в зале.
— Хуже — неверное слово, Кано, — произнес он тихо. — Оно... гаже. Моргот хочет сломать твою волю, чтобы ты служил ему. Это существо выворачивает твою любовь так, чтобы ты сам начинаешь ею захлебываться.
Маглор отшатнулся, побледнев.
— Но как это? Как это возможно?
И тогда Маэдрос рассказал. Он не стал таить деталей, не стал щадить чувства брата, словно выплескивая из себя яд, который копился в нем эти дни. Он рассказал про испуганную девочку-эльфийку и про десять орков, стоявших за ее спиной. Рассказал про липкие, вкрадчивые советы существа, сидевшего на табурете. Рассказал о том, как Фингон, обливаясь слезами, старался «поймать ритм» и как его губы немели от этих долгих, принудительных ласк. Он описал вкус того дня и тот страшный миг, когда его собственная плоть предала его, отозвавшись на муку друга судорожным, постыдным облегчением.
Рассказал о каменном мешке, где они пытались перегрызть друг другу вены, лишь бы не видеть следующего рассвета, и о том, как их вернули к жизни, привязав к существованию десяти детей в прачечной. Когда Майтимо говорил о корзине яблок, его лицо исказилось судорогой абсолютного омерзения. Маэдрос говорил ровно, почти монотонно, но каждое его слово падало в ущелье, как раскаленный свинец.
Маглор слушал, и лицо его становилось серым, как окружающие скалы. Он чувствовал, как мир вокруг него начинает смердеть, как сама концепция красоты и музыки рассыпается в прах перед этой беспристрастной, расчетливой мерзостью.
Когда Маэдрос замолчал, в ущелье воцарилась тишина, в которой, казалось, больше не мог прозвучать ни один чистый звук.
Маглор медленно повернулся. Его походка стала тяжелой, неверной, словно он внезапно ослеп. Он уходил прочь от Ангбанда, содрогаясь от глубокой, экзистенциальной тошноты, которая поднималась из самых глубин его духа. Ему казалось, что гниль, о которой говорил брат, теперь осела и на его одежде, и на его руках.
И Маглор чувствовал, что еще долго, а может и никогда больше, не сможет даже коснуться струн своей арфы.
