Фонарики

      «… никак нельзя, чтобы ноги остановились. Даже если все вокруг кажется дурацким и бессмысленным — не обращай внимания. За ритмом следи — и продолжай танцевать. И тогда то, что в тебе еще не совсем затвердело, начнет потихоньку рассасываться.» (Х. Мураками, «Дэнс, Дэнс, Дэнс»)       Малышка танцевала на площади у Собора. В ночном небе колкими искрами рассыпались фейерверки. Прикрыв глаза, она кружилась, сгибалась и разгибалась в лучах расцветивших город фонариков. Маленькие руки описывали в воздухе плавные округлые линии. — Что ты здесь делаешь так поздно, деточка? — столичный бакалавр, приплясывая и странно подёргиваясь, вышагнул из темноты. — Танцую, дяденька. Смотри, огоньки светятся, и каждый по-разному! Красиво, правда? — Красиво, — экзальтированно выдохнул Данковский, — а знаешь, что? Давай танцевать вместе!       Он отстучал ботинком по мостовой восемь быстрых чётких тактов — и вдруг разразился каскадом стремительных движений. Ноги совершали экономные короткие шаги, переходящие в упругие мягкие подскоки. Руки летали отпущенными маятниками. Потерявшая вес голова раскачивалась в такт никому, кроме него, не слышной музыке. Волосы метались в воздухе, взлетали и хлопали полы плаща.       Девочка зашлась радостным смехом и закружилась быстро-быстро. Какой интересный дяденька! — Ойнон? — Гаруспик вывалился из кустов, будто Чудище из сказки про аленький цветочек. — А чем это ты тут занят? — Мы танцуем, Бурах! Станцуй с нами! — задыхаясь, выкрикнул бакалавр. — Понятно, — Бурах прищурился и поманил девочку пальцем. — Иди-ка ты потихоньку отсюда, — прошептал он ей на ухо.       Девочка замотала головой, с восторгом глядя на такого весёлого дяденьку. Пускай он пахнет, как страшила Белобородый по пятницам, зато граблями машет куда как забавнее! — Иди, иди, — Артемий ссыпал ей в карман передничка горсть орехов и дал напутственного шлепка.       Данковский этого даже не заметил. Он в этот момент выгнулся назад, почти коснувшись затылком брусчатки, и выпрямился в несколько тактов, пружинисто подпрыгивая на полусогнутых и широко размахивая руками. Бурах зачарованно смотрел, не в силах отвести взгляд.       Это и близко не было похоже на размеренные танцы твириновых невест.       Это и близко не было красиво.       Но, матерь Бодхо, как это было заразительно! — Ойнон, — гаруспик сам не понял, когда его нога задёргалась в такт движениям бакалавра, а пальцы забарабанили по бедру, — ойнон, ты не заболел? — Какой ты скучный, Бурах! Станцуй, чтоб почувствовать себя живым. — Тебе надо отдохнуть. Поесть. Поспать, — вкрадчиво увещевал Артемий, а меж тем плечи его тоже развернулись, заходили, подключаясь к танцу. Рёбра распахнулись, добавляя простору лёгким. — Да к ч-чёрту! Туутэй была права! Во всём права, — захлёбывался Данковский, высоко вскидывая колени. Его локти яростно рубили пустоту, словно раздвигая невидимую толпу.       Бурах и гадать не собирался, при чем тут Туутэй. Он уже почти включился в частый плотный ритм, в котором колотили мостовую пятки столичного врача. Считывал его не ушами, а телом. Ритм отдавался в костях, вибрировал в диафрагме, покалывая мышцы.       Тело просило движения, требовало отбросить стеснение и пройтись вприсядку, как провинциальный промышленник в кабаке. И Артемий не видел никаких причин ему отказать.       Они закружились бок о бок в бешеном синхронном темпе, словно два поршня, вращающие колёса потерявшего тормоза локомотива.       При всей дикости происходящего Артемий не мог не отметить, что Даниил двигается куда пластичнее и согласованней, чем он. Его позвоночник колебался, как пружина: проседал, сжимался, покорно уступая гравитации — и гибко раскручивался, выстреливая тело вверх вопреки ей. Плечи, живот, бёдра оживали внезапно, повинуясь электрическому треску взмывающих в небо фейерверков. Кисти рук чертили на сиреневом мареве от фонариков неведомые письмена.       Сам Артемий большей частью ритмично подпрыгивал на носках и агрессивно месил воздух предплечьями, будто блокировал удары в круге Суок. Сердце заполошно колотилось, лёгкие ходили, как кузнечные меха. — Какая прелесть! — соткавшаяся из мешанины разноцветных лучей Клара заулыбалась и захлопала в ладоши. — Вот теперь вы действительно стали единым целым! — Можешь что-нибудь сделать? — судорожно просипел гаруспик. — Подожди-подожди, Потрошитель. Дай ему время. Он только начал что-то понимать! — Клара отступила назад, блестя из темноты восторженными глазами. — Ойнон, — выдыхающийся Бурах не оставлял попыток вернуть Данковского в рацио, — госпиталь! Вакцина! Анализ крови из Боен! — Это уже неважно! Против Песчанки не эффективны ни вакцина, ни госпиталь. Панацея — это танец! Травяные невесты не болеют чумой. — Ты сам-то в это веришь, эмшен? — вязкий холодный воздух со свистом проходил в трахею. — Верую! — захохотал Даниил, бешено мотая головой. — Credo quia absurdum! Верую, ибо абсурдно! — его летучие волосы липли ко лбу, завивались колечками на влажной шее. Скулы расчертили блестящие дорожки слёз. — Помоги, святая девочка! Видишь — с ним что-то не так! — взмолился наконец Артемий. Его ноги бежали на месте, стирая брусчатку, руки летали сами по себе, будто он плыл брассом в световых волнах.       Клара, приплясывая на цыпочках, подкралась к Данковскому. Охватила щёки ладошками, стиснула, нашаривая взглядом его зрачки. — Тш-ш-ш, слушай меня. Смотри только на меня. Ты устал. Настрадался. Но сейчас тебе станет легче. Попробуй вот что…       Он, тяжело дыша, поднял ресницы. — Попробуй вот это, девочка-чума, — под челюсть Клары упёрлось ледяное дуло револьвера. Бурах содрогнулся, не понимая, когда Даниил успел его достать. — Говорят, ты чудотворница? Так твори своё чудо, м-мать твою! Пляши. Сотворим его вместе! — и Данковский, весело осклабившись, подался вперёд и щёлкнул зубами в сантиметре от носа Клары, обдав её густым твириновым запахом.       Та отпрянула, примирительно вскинув руки, рассмеялась и запрыгала, безошибочно поймав ритм. Крючки на её рыболовной сетке мелодично позвякивали. — Танцуйте, ребята! Не думайте, танцуйте, — взахлёб бормотал Данковский. — Эх, если бы вы знали, какой я был дурак! Сколько жизней я сегодня отнял. Я есмь чума на ваши оба дома! — внезапно прокричал он, запрокинув лицо к небу и крестообразно раскинув руки. — Но теперь всё, — Даниил провёл рукой по лицу, смахивая пот. Шало улыбнулся. На опущенных веках плясали отблески разноцветных вспышек. — Теперь я это отпускаю. Танец — это первая форма свободы. А вот вам высшая!       Он вскинул револьвер к виску.       И Артемий незатейливо огрел его по затылку поленом.       Столичный доктор мешком осел наземь. Бурах подобрал выпавший револьвер. Переломил.       Барабан был пуст. Судя по запаху, из него вообще не стреляли.       Они с Кларой переглянулись, переводя дух. Потом Артемий нагнулся и подхватил беспамятного врача под мышки.       Что-то выскользнуло у того из-за пазухи, тяжело прошуршало по коже плаща и брякнуло о мостовую. Бурах посмотрел вниз.       На камнях тускло поблёскивал потёртый, исцарапанный прототип. На боку чернел длинный оплавленный рубец от пролитой кислоты.       Знать, не таким уж неуязвимым оказалось железное сердечко бакалавра Данковского.       Артемий вздохнул и убрал устало тикающий прибор в карман. Затем снова приподнял доктора за плечи. Клара взялась за ноги. — Слышь, Потрошитель, — спросила Клара потом, когда они тащили бессознательного Даниила к Омуту, подметая брусчатку полами змеиного плаща, — а что он такое нёс, мол, кучу народу положил сегодня? Это правда? — Да хрен его знает, — пропыхтел Артемий, перехватывая коллегу поудобнее, — ко мне и к Рубину с огнестрелом никого сегодня не доставляли. Да ты ж сама видела, у него и патронов-то не было. — Извини, что натоптали, хозяюшка, — сконфуженно гудел Бурах, пока они с Кларой заносили в двери бесчувственное тело, — мы сейчас вот уложим его баиньки и сразу исчезнем.       Ева с независимым видом пожала плечами и поправила бретельку шёлковой комбинации. Распорядок дня своего беспокойного постояльца она уже выучила наизусть.       Завтра утром он сомнамбулической походкой пройдёт в комнату с Омутом, не обращая внимания на хозяйку, ляжет на пол, опустит голову в купель и будет отмокать, пуская пузыри.       Потом, капая водой с волос, поднимется в кабинет и будет долго стоять, прижавшись лбом к лакированному корпусу механических часов и скребя пальцами по циферблату. Убеждая себя, что вчерашнего дня не было, не было, не было…       Кстати, совершенно дурацкие старомодные часы. И к тому же, сто лет как сломаны. Надо бы выбросить.