Оленьи клыки

Первое сентября в Лондоне выдалось на удивление солнечным — редкая милость для города, который, казалось, самой природой был обречён на вечную серость. Сквозь стеклянные своды вокзала Кингс-Кросс лился золотистый свет. Пылинки в воздухе сияли, словно крошечные искры магии, невидимые для магглов, спешащих по своим делам с бумажными стаканчиками кофе и офисными портфелями. Гул голосов, объявления о прибытии и отправлении поездов, грохот тележек и глухой топот обуви сливались в единый, оглушающий шум, от которого у любого непривыкшего человека могла разболеться голова. Северус Снейп стоял в тени массивной кирпичной колонны между платформами Девять и Десять и внимательно наблюдал за сыном, чей облик сейчас совершенно не соответствовал действительности. Чары, наложенные ранним утром в тесной ванной комнате, работали безупречно: Северус лично проверил каждое заклинание по меньшей мере трижды, прежде чем позволить Гарри переступить порог дома. Волосы мальчика, обычно чёрные, как смоль, и послушно лежащие вокруг лица, стоит только расчесать, теперь имели мышиный, скучный русый оттенок и торчали в разные стороны. В густоте они немного поредели. Глаза — самое заметное, самое опасное, самое выдающееся в его внешности — из пронзительно-зелёных, цвета весенней листвы, превратились в невыразительные серо-голубые, какие бывают у сотен обычных английских мальчишек. Даже черты лица смягчились, утратили ту характерную остроту скул и линию подбородка, став округлыми. Северус и сам не избежал преображения. Его собственные волосы, обычно свисающие чёрными прядями по обе стороны бледного лица, теперь казались тёмно-каштановыми, с едва заметной проседью на висках, а нос — его знаменитый нос с горбинкой, который студенты за спиной сравнивали с клювом хищной птицы, — стал заметно прямее и короче, словно его обладатель никогда не ломал его в юности. Одежда довершила маскировку: простой тёмно-серый плащ маггловского кроя, никаких намёков на мантию, никаких признаков принадлежности к магическому миру. Обычный человек. Обычный отец, провожающий обычного сына в школу-интернат где-то в Шотландии: именно такую легенду он подготовил на случай, если кто-то из магглов окажется слишком любопытным. Вся эта маскировка имела единственную цель: ни одна живая душа на платформе Девять и три четверти не должна была связать этого невзрачного мальчика с профессором зельеварения Хогвартса, по крайней мере, до прибытия в саму школу. Родители студентов, особенно те, что принадлежали к старым магическим семьям, обладали поистине феноменальной способностью собирать сплетни, анализировать слухи и делать далеко идущие выводы из самых незначительных деталей. Северус слишком хорошо знал это общество, чтобы недооценивать их таланты. Достаточно было одному человеку заметить, как он разговаривает с ребёнком, как поправляет ему воротник, как смотрит на него с той особой, едва уловимой теплотой, которую не способна скрыть даже самая непроницаемая маска, — и к вечеру весь магический Лондон гудел бы от новости о тайном сыне Северуса Снейпа. Этого нельзя было допустить. Не сейчас. — Пап, — голос Гарри прозвучал глухо, почти потерянно, и Северус мгновенно перевёл взгляд на сына. — Тут так много… всего. Мальчик стоял, вцепившись в ручку тележки с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Его плечи были напряжены, подбородок опущен, а глаза — эти чужие глаза, которые Северус всё ещё не мог воспринимать как настоящие, — бегали по толпе, пытаясь уследить за каждым движением, за каждым лицом, за каждым звуком. Он напоминал загнанного в угол зверька, которого из привычной тишины леса посадили в клетку, вокруг которой кишели большие и страшные двуногие существа. Северус почувствовал, как что-то неприятно сжалось в груди. Он знал. Знал с самого начала, что этот момент станет испытанием. Одиннадцать лет Гарри провёл в стенах старого дома в Паучьем тупике, изредка выбираясь только в Коукворт под тщательным присмотром и исключительно в те часы, когда улицы были пусты. Маггловская начальная школа, куда Северус скрепя сердце отдал его в семилетнем возрасте, стала первым и единственным опытом социализации: три-четыре часа в день среди двух десятков детей, за которыми присматривала пожилая учительница, не задававшая лишних вопросов. Но даже там Гарри держался особняком, инстинктивно чувствуя, что отличается от сверстников, и не пытаясь сократить эту дистанцию. Снейпу пришлось пойти на этот шаг, так как он понимал — если оставить Гарри взаперти, без малейшего контакта с людьми, то из него вырастет вечно напуганный и нервный социофоб или бедняк-отшельник, проживающий чёрт-те где и чёрт-те на что. А теперь — огромный вокзал в центре столицы. Десятки семей. Гомон, пронзительные свистки, взрывы смеха, чьи-то громкие прощания, объятия, слёзы и суета. Для ребёнка, выросшего в доме, где самым громким звуком было шипение зелий в подвальном котле, да редкие радиопередачи, это казалось погружением в бушующий океан без спасательного круга. — Я знаю, — тихо ответил Северус, опуская ладонь на плечо сына. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Гарри заметно расслабился под ним. Этот простой жест служил якорем, удерживающим его в реальности. — Посмотри на меня. Мальчик поднял голову. В его глазах — неправильных, но всё ещё его — плескалась та особая смесь из страха и необузданного интереса. Гарри боялся общества, как невиданного зверя, но, как это обычно бывает с любознательными людьми, стремился на свой страх и риск узнать о нём побольше, изучить, рассмотреть, в конце-концов, понять его. — Ты помнишь, что я говорил тебе вчера вечером? О толпе? Гарри кивнул, судорожно сглотнув. — Толпа не видит отдельных людей. Она видит только движение. Если ты не привлекаешь внимания, ты становишься частью фона. Никто не запомнит твоего лица, если ты сам не дашь им повода его запомнить. — Верно... Северус едва заметно склонил голову. — И ещё кое-что. Ты не обязан со всеми знакомиться. Ты не обязан улыбаться, если не хочешь. Ты не обязан поддерживать разговор, если тебе некомфортно. У тебя есть полное право просто сесть в купе, закрыть дверь и никого не впускать до самого Хогвартса. Это не грубость. Это твоё личное пространство, и никто не смеет его нарушать без твоего согласия. Гарри снова кивнул, на этот раз более уверенно. Его пальцы чуть ослабили хватку на ручке тележки, перестав быть болезненно-белыми. — Я справлюсь, — произнёс он тихо, и Северус знал, что эти слова адресованы не столько ему, сколько самому себе. Мантра. Заклинание. Способ убедить собственный разум в том, что страх можно преодолеть. — Я знаю, ты справишься, — ответил Северус просто. — Ты — мой сын, а это уже весомый аргумент. Он перевёл взгляд на клетку, стоящую в тележке Гарри на небольшом чемодане, заколдованном на расширение пространства ровно настолько, чтобы вместить всё необходимое, но не вызвать подозрений излишней вместительностью. В клетке, вцепившись когтистыми лапами в деревянную жёрдочку, сидела ворона. Это была не обычная ворона — Северус лично позаботился об этом, потратив два дня на поиски подходящего заводчика в Косом переулке. Птица была крупной, с иссиня-чёрным оперением, отливающим фиолетовым и зелёным в лучах света, и умными, внимательными глазами-бусинами. Она, казалось, понимала гораздо больше, чем положено обычному пернатому. Гарри назвал её Морганой — в честь волшебницы из легенд о Короле Артуре, книгу с которыми Северус читал ему вслух долгими зимними вечерами, когда мальчику было шесть или семь. Ворона, в отличие от большинства сов, не ухала, не вертела головой на триста шестьдесят градусов и не норовила ущипнуть клювом за палец при малейшей возможности. Она просто сидела и наблюдала — спокойно, величественно, с тем же выражением отстранённого превосходства. Правда, её волнение выдавали немного растопорщившиеся на шее перья и переминание с лапы на лапу, происходившее с определённой периодичностью. — Моргана тоже нервничает, — заметил Гарри, бросив быстрый взгляд на клетку. — Она чувствует, что вокруг слишком много людей. — Вороны — умные птицы. — Отозвался Северус. — Умнее большинства волшебников, если уж на то пошло. Она привыкнет. Как и ты. Он оглядел платформу, оценивая обстановку. До отправления поезда оставалось около пятнадцати минут, как показывали большие, старинные висячие часы в одном из концов маггловского перрона. — Пора, — произнёс Северус, возвращаясь взглядом к сыну. — Идём к барьеру. Держись рядом со мной и не отставай. Они двинулись сквозь толпу: Северус впереди, прокладывая путь с той особой, почти хищной грацией, которая заставляла людей невольно расступаться перед ним, даже когда он не носил свою развевающуюся мантию и не смотрел своим фирменным ледяным взглядом. Гарри следовал за ним тенью, толкая перед собой тележку, на которой помимо чемодана и клетки с Морганой лежал ещё и небольшой свёрток с сэндвичами и тыквенным соком — Северус не доверял сладостям, продающимся в поезде, и предпочёл собрать сыну еду самостоятельно. Барьер между платформами Девять и Десять выглядел совершенно обыкновенно — кирпичная стена, чуть потемневшая от времени и паровозной копоти, с неприметной аркой, через которую магглы проходили дюжину раз в день, даже не подозревая о существовании прохода. Северус остановился перед ней, бросил беглый взгляд по сторонам, убеждаясь, что поблизости нет никого, кто мог бы заметить их исчезновение, и кивнул Гарри. — Проходи первым. Уверенно. Не останавливайся на полпути. Гарри сглотнул, но послушался. Он толкнул тележку вперёд, зажмурился на мгновение и шагнул прямо в кирпичную кладку. Стена приняла его, сомкнулась вокруг на долю секунды, а затем вытолкнула с другой стороны в совершенно иной мир. Северус последовал за ним мгновением позже, и привычный холодок магии, проходящей сквозь тело, лишь на миг напомнил о себе лёгким покалыванием в кончиках пальцев. С той стороны платформа Девять и три четверти встретила их оглушительным шумом, ещё большим, чем на маггловском вокзале. Алый паровоз «Хогвартс-экспресс» высился у перрона, окутанный клубами белого пара, которые поднимались от колёс и смешивались с гомоном сотен голосов, криками сов, мяуканьем кошек, пронзительными свистками и звонким детским смехом. В воздухе витал запах угля, магического топлива, сладкой выпечки из вагона-ресторана и ещё чего-то неуловимого — того самого запаха, который Северус с юности ассоциировал с началом учебного года. Семьи прощались, студенты носились с вещами, чьи-то родители отчаянно пытались запихнуть в вагон огромный чемодан, явно заколдованный на расширение, но, судя по всему, неудачно. Где-то плакала первокурсница, вцепившаяся в материнскую мантию, а её старший брат с выражением крайнего смущения на лице пытался оттащить девочку к вагону. Два мальчика примерно одного возраста с Гарри с восторженными криками носились вокруг тележки с клеткой, в которой сидела здоровая серая сова, и их родители безуспешно призывали сорванцов к порядку. Гарри замер на месте. Северус видел, как расширились его зрачки, как его правая рука мёртвой хваткой уцепилась за рукав отца и как участилось его дыхание. Мальчик смотрел на толпу с тем же выражением, с каким смотрел бы на бушующий пожар: смесь ужаса и заворожённости, парализующая волю и не позволяющая сделать ни шагу вперёд или назад. Его ноздри раздувались, втягивая воздух, насыщенный десятками незнакомых запахов: духов, пота, магических эссенций, животных, сладостей, угля; и каждый из них, без сомнения, казался ему оглушительно громким после одиннадцати лет, проведённых в стерильной, предсказуемой атмосфере старого дома. Гарри наверняка казалось, что его закинули в логово дракона. Моргана в клетке беспокойно заворочалась, хрипло каркнула и забила крыльями о прутья. Она чувствовала состояние хозяина — вороны всегда чувствуют, в этом Северус не сомневался. — Гарри, — его голос прозвучал тихо, но твёрдо, пробиваясь сквозь пелену паники, окутавшую сознание мальчика. — Посмотри на меня. Только на меня. Потребовалось несколько долгих секунд, прежде чем Гарри смог оторвать взгляд от станции и перевести его на отца. В его глазах — чужих, серо-голубых, но таких знакомых в своём испуге — стояли слёзы, которые он изо всех сил пытался сдержать. — Я не могу, — прошептал он едва слышно. — Пап, я не могу туда пойти. Их слишком много. Они все… они смотрят. Я чувствую, что они смотрят, даже когда не смотрят. Я… — Тише. — Северус опустился на одно колено прямо на грязный перрон, не заботясь о том, что брюки испачкаются в угольной пыли, и взял лицо сына в свои ладони. Прикосновение было сильным, но бережным — он знал, что Гарри нужно физическое ощущение опоры, когда его захлёстывает волна тревоги. — Слушай мой голос. Только мой голос. Ничего больше. Гарри судорожно кивнул, но пара слезинок всё же скатилась по щекам, оставляя мокрые пятна на пуловере. — Ты можешь, — произнёс Северус раздельно, вкладывая в каждое слово ту особую, гипнотическую убедительность, которую оттачивал годами работы с трудными студентами. — Ты сильнее, чем ты думаешь. Ты справлялся с вещами, которые многих взрослых волшебников сломали бы за неделю. Это просто шум. Просто люди. Они не знают тебя. Они не видят тебя. Ты для них — лишь один из сотни первокурсников, неотличимый от остальных. Невидимый. В безопасности. Он сделал паузу, дав словам осесть в сознании сына. — Помнишь, чему я учил тебя? Когда становится слишком громко, когда мир давит со всех сторон — что ты делаешь? — Считаю, — выдохнул Гарри. — Медленно. До десяти. — Верно. И ещё? — Дышу?.. — Хорошо. — Северус позволил себе лёгкое, почти незаметное движение большим пальцем, стерев дорожку слезы со щеки сына. — Сделай это сейчас. Прямо здесь. Я рядом. Гарри закрыл глаза и начал дышать. Медленно, размеренно, считая про себя в том ритме, который Северус вкладывал в него месяцами терпеливых тренировок. Один, два, три, четыре — вдох. Один, два — задержка. Один, два, три, четыре, пять, шесть — выдох. Его плечи постепенно опускались, кулаки разжимались, а лицо, искажённое паникой, разглаживалось, возвращаясь к своему обычному выражению. Северус ждал. Он умел ждать: этому искусству его научили долгие годы двойной игры, когда малейшая спешка могла стоить жизни. Он ждал, пока дыхание сына не выровняется окончательно, пока его веки не перестанут подрагивать, пока он не откроет глаза — уже спокойные, ясные, хотя всё ещё настороженные. — Лучше? — спросил Северус, хотя и так знал ответ. — Да. — Голос Гарри ещё звучал глухо, но в нём уже появилась та особая стальная нотка, которую Северус так ценил. — Прости. Я не должен был… — Не извиняйся. — Северус поднялся с колена, отряхнул брюки и положил руку на плечо сына, направляя его в сторону от основного потока людей, к относительно тихому участку перрона возле багажного вагона. — Ты ничего не сделал неправильно. Твоё тело реагирует на угрозу так, как его научили обстоятельства. Это не слабость. Это выживание. Они остановились в тени поезда, где гомон толпы звучал чуть приглушённее, а поток людей был заметно реже. Северус развернул Гарри к себе лицом и заглянул ему в глаза — долгим, изучающим взглядом, каким обычно смотрел на студентов, заподозренных в нарушениях правил. — Ты готов? Честно. Гарри помолчал. Его взгляд скользнул в сторону поезда, затем вернулся к отцу. В нём больше не было паники — только та особая, сосредоточенная решимость, которая появлялась у него всякий раз, когда он сталкивался с чем-то пугающим и отказывался отступать. — Я готов, — сказал он уверенно. — Я хочу поехать. Я хочу увидеть Хогвартс. Я просто… мне просто нужно время, чтобы привыкнуть. — У тебя будет время. — Северус кивнул. — В поезде найди купе. Желательно пустое, но если все заняты — выбери то, где меньше всего людей и где они выглядят наименее… громкими. Закрой дверь. Опусти штору. Никто не имеет права входить без твоего разрешения. Если кто-то будет настаивать — скажи, что тебе нездоровится и ты хочешь побыть один. Это не ложь — тебе действительно нехорошо от шума. Гарри слабо улыбнулся. — Ты предусмотрел всё, да? — Я твой отец. Это моя работа. — Северус позволил себе ответную тень улыбки, настолько мимолётную, что любой посторонний наблюдатель вряд ли бы её заметил. — Кроме того, я знаю, каково это — быть одиннадцатилетним мальчишкой, которого бросают в незнакомую среду, полную чужих людей, каждый из которых кажется угрозой. Я проходил через это. И я справился. Ты справишься тоже. Он достал из внутреннего кармана плаща небольшой замшевый мешочек, туго набитый монетами. — Здесь немного галлеонов и сиклей. На всякий случай. Если захочешь купить что-то с тележки — бери, но помни: большинство их сладостей — чистый сахар, от которого слипаются мозги и кое-что другое. Гарри хихикнул, взял мешочек и убрал его в карман брюк. Его пальцы на мгновение задержались на ткани, словно ощупывая надёжность укрытия. — Пап, — мальчик поднял голову, и в его глазах промелькнуло беспокойство. Не о себе — о нём. — А ты… с тобой всё будет в порядке? Ну, когда ты придёшь в Хогвартс? Профессор МакГонагалл не станет снова задавать вопросы? Северус фыркнул — сухо, почти беззвучно. — Минерва МакГонагалл всегда задаёт вопросы. Это её суть. Но она не узнает ничего, что не должна узнать. Я занимаюсь этим дольше, чем ты живёшь на свете, Гарри. Доверься мне. Он бросил быстрый взгляд на часы, висящие над перроном уже ближе, так что не приходилось щуриться, рассматривая циферблат. Семь минут до отправления. Пора заканчивать. Родители постепенно начинали прощаться с детьми, подталкивая их к вагонам, поправляя мантии, наставляя в последний раз. Семьи Уизли, чью рыжую шевелюру было невозможно не заметить даже в самой густой толпе, шумно обнимались чуть поодаль: мать семейства, невысокая полная женщина с добрым лицом, что-то эмоционально втолковывала близнецам, которые слушали её с одинаковыми выражениями притворного внимания на лицах. Люциус Малфой, прямой, как его трость с набалдашником, и бледный, как поганка, стоял в стороне, положив руку на плечо сына — светловолосого мальчика с острым, надменным лицом, который смотрел на окружающих с таким видом, будто весь мир был ему что-то должен. Северус знал Драко Малфоя с пелёнок: Люциус не раз приводил сына в главный зал Малфой-мэнора во время редких визитов Северуса, и мальчишка рос именно таким, каким его воспитали. Избалованным, высокомерным, но не лишённым определённой хитрости и обаяния, когда ему это было выгодно. — Тебе нужно идти. Найди место и устраивайся. Помни: хоть ты не обязан ни с кем разговаривать, если кто-то заговорит с тобой первым и не будет проявлять враждебности — не отталкивай его сразу. Одиночество — полезный навык, но и союзники в новом месте тоже не помешают. Выбирай с умом. Гарри кивнул, и в этом кивке было столько взрослой серьёзности, что у Северуса на мгновение сжалось сердце. Его сын. Его маленький, испуганный, невероятно храбрый сын, который за одиннадцать лет научился прятаться, молчать, дышать по счёту и не плакать, даже когда очень хочется. Который сейчас стоял перед ним — чужой снаружи, но такой родной внутри — и готовился шагнуть в мир, понятия не имеющий о его существовании. — Увидимся в Хогвартсе, пап, — произнёс Гарри тихо. — Увидимся в Хогвартсе, сын. Северус наклонился и прижал его к себе — быстро, крепко, почти грубо. Объятия вышли короткими, сдержанными, но Гарри замер в них на долю секунды дольше, чем требовалось, впитывая тепло и запах: знакомый запах зелий, старого пергамента и чего-то необъяснимо домашнего, что всегда ассоциировалось у него с безопасностью. Затем Северус отпустил его, выпрямился и отступил на шаг. — Иди. Гарри развернул тележку и направился к дальнему вагону. Северус смотрел ему вслед, отмечая, как прямо держит спину его сын, как уверенно лавирует между чужими чемоданами и не останавливается для разговора. Умница. Он найдёт купе, закроет дверь, достанет книгу — Северус лично упаковал ему в чемодан потрёпанный томик «Фантастических тварей и мест их обитания», зная, что чтение успокаивает Гарри лучше любых зелий, — и проведёт несколько часов в относительном покое, прежде чем поезд прибудет в Хогсмид. Он дождался, пока фигура сына не скрылась в дверях вагона, и только тогда позволил себе выдохнуть — длинно, тяжело, выпуская напряжение, копившееся с самого утра, когда он накладывал иллюзорные чары в тесной ванной Паучьего тупика, пока Гарри послушно стоял перед ним, замерев и стараясь не дёргаться от щекотки магии. Северус не знал, сколько он так простоял, прежде чем поезд дал последний оповещающий гудок, протяжный, низкий, вибрирующий где-то в груди, отчего становилось немного труднее дышать. Колёса лязгнули, приходя в движение, и алый состав медленно, величественно пополз вдоль перрона, набирая скорость. Северус проводил его взглядом, долгим и неподвижным, пока последний вагон не скрылся за поворотом, оставив после себя только клубы белого пара и затихающий гул толпы. Развернувшись, он направился к выходу с платформы, на ходу доставая палочку. Через несколько секунд он аппарирует в Хогсмид, снимет иллюзию, затем дойдет до школы, спустится в свои покои и, уже ближе к вечеру, займёт привычное место за преподавательским столом в Большом зале. Будет смотреть, как первокурсников ведут на распределение. Будет ждать, когда назовут имя его сына — «Снейп, Гарри», — и наблюдать, как мальчик, которого он растил одиннадцать лет, наденет Распределяющую шляпу. Слизерин, Гриффиндор, Когтевран, Пуффендуй — это не имело значения. Совершенно не имело. Гарри был его сыном, и ни одна шляпа, ни один факультет, ни один цвет галстука не могли этого изменить. Единственное, что имело значение — он будет рядом. Пусть не рядом в вагоне поезда, пусть не рядом в лодке, пересекающей Чёрное озеро, но там, в Большом зале, за преподавательским столом, с неизменным выражением ледяного безразличия на лице. Он будет смотреть. Он будет защищать. Он будет рядом — так, как умел только он: молча, незаметно, но неотступно. Потому что именно так Северус Снейп любил: тихо, отчаянно, всем своим существом, не ожидая ничего взамен. Хлопок аппарации разорвал утреннюю тишину где-то за пределами вокзала, а платформа Девять и три четверти продолжила жить своей жизнью, даже не заметив, что только что проводила в путь мальчика, которому суждено было изменить очень многое — возможно, даже большее, чем его отец мог себе представить.

•❅──────✧❅✦❅✧──────❅•

Гарри толкал вещи по перрону, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то у горла, несмотря на все дыхательные упражнения. Папа был прав: толпа действительно не замечала отдельных людей. Никто не смотрел на него, никто не обращал внимания на невзрачного мальчика с мышиными русыми волосами и серо-голубыми глазами, который катил перед собой тележку с клеткой, где сидела встревоженная ворона. Он был просто частью фона, одним из десятков первокурсников, спешащих занять место в поезде. Ну, да, к нему пару раз подходили дети, пытаясь завязать разговор, но он тактично игнорировал их и притворялся глухонемым. И всё же каждый громкий смех, каждый пронзительный крик совы заставлял его вздрагивать и крепче сжимать ручку тележки. Он ненавидел это. Ненавидел собственную слабость, ненавидел то, как легко мир вокруг мог выбить его из равновесия. Папа говорил, что это не слабость, а выживание, но Гарри всё равно чувствовал себя... неправильным. Сломанным каким-то образом. Почему другие дети могли спокойно стоять в этой толпе, смеяться, обниматься с родителями, кричать друг другу что-то через весь перрон? Почему для него каждый звук был как удар молотка по натянутым нервам? Он стиснул зубы и заставил себя идти дальше. Мимо семьи Уизли — рыжие, шумные, их было так много, что Гарри на мгновение потерял счёт, пытаясь сосчитать всех детей. Мимо высокой женщины в строгой мантии, которая делала выговор своему сыну с таким выражением лица, будто мальчик только что поджёг Министерство магии. Вагон приближался. Гарри выбрал тот, что был ближе к концу состава — интуиция подсказывала, что там будет меньше народу. Он подкатил свои вещи к дверям, остановился, разглядывая высокие ступеньки. Чары расширения, — папа упаковал туда всё, что могло понадобиться, включая запасные перья, дополнительный котёл, если стандартный окажется неудобным, и целую коллекцию редких ингредиентов для зелий, — позволяли взять в одну руку чемодан, а в другую — клетку с питомцем. Оттолкнув тележку чуть в сторону от лестницы боком, мальчик взошёл по ступеням, прижимая неудобно накренившуюся на насесте Моргану к себе. Птица ворчливо заклёкотала, но не стала возмущаться. Внутри поезд встретил Гарри запахом мебельного лака, духоты и чего-то сладкого. Коридор между купе, которые располагались по обе стороны от него, был достаточно узким. В него могла пролезть небольшая тележка, но если в нём встретятся двое людей с чемоданами, то одному придётся всем телом вжаться в стену, а второму втянуть живот, одновременно превращая свои чемоданы в жидкость. Он шёл мимо купе с открытыми дверьми. В первом расположилась шумная компания подростков лет пятнадцати: они громко смеялись, и один из них показывал остальным какой-то фокус с колодой карт, что взрывались цветными искрами при каждом неверном движении. В следующем купе сидела девочка с длинной светлой косой и её родители: мать поправляла ей воротник мантии, а отец держал в руках клетку с маленькой серой совой, которая беспрестанно вертела головой. Девочка выглядела испуганной, и Гарри почувствовал укол узнавания — он понимал этот страх, этот липкий холодок в груди, когда мир вокруг кажется слишком большим и слишком чужим. Ему захотелось сказать ей что-нибудь ободряющее, но слова застряли в горле. Он не умел говорить с незнакомцами. Папа учил его, что это нормально, но иногда, в редкие моменты, Гарри жалел, что не может просто подойти и сказать: «Я тоже боюсь. Но мы справимся». Немного помявшись в проходе, он прошёл дальше. Следующие два купе тоже были заняты. В одном мальчишки примерно его возраста с азартом обменивались карточками причудливой формы, громко споря о ценности того или иного волшебника; в другом трое старшекурсников в зелёных галстуках что-то тихо обсуждали, склонившись друг к другу, и их лица были серьёзны, почти мрачны. Гарри заметил на их мантиях серебряные змейки — Слизерин. Отец рассказывал ему о факультетах. Рассказывал спокойно, без предубеждения, просто объясняя, что каждый факультет ценит разные качества, и что ни один из них не является «плохим» или «хорошим» сам по себе. Но Гарри помнил и другое — то, как иногда менялся голос отца, когда он говорил о некоторых своих бывших однокурсниках. Но пока что эти спокойные студенты с холодной грацией вызывали в груди мальчика трепет и некоторое волнение. Он поудобнее перехватил клетку уже затекшей рукой, чувствуя, как Моргана в ней беспокойно переступает с лапы на лапу. Птица тихо каркнула — низко, гортанно, почти вопросительно. — Скоро найдём, — прошептал Гарри, не уверенный, обращается ли он к вороне или к самому себе. Двери купе мелькали одна за другой. Занято. Занято. Снова занято. Гарри начал чувствовать, как к горлу подступает знакомый ком — тот самый, который появлялся всегда, когда он слишком долго находился среди незнакомых людей. Папа называл это «сенсорной перегрузкой». Гарри называл это «когда мир становится слишком громким». Он начал считать про себя — медленно, на выдохе. Один. Два. Три. Четыре... — Эй, ты! Мелкий! Гарри вздрогнул и обернулся. Из одного купе, мимо которого он только что прошёл, высунулся мальчишка с задорным, веснушчатым лицом и копной рыжих волос, торчащих во все стороны, словно он только что сунул палец в розетку. — Ты не видел здесь жабу? — спросил рыжий, оглядывая коридор. — У Невилла жаба сбежала. Зовут Тревор. Он такой... ну, жабистый. Коричневый. Скользкий. Прыгучий. Гарри замер. Вопрос был простым, но он требовал ответа. Словами. Вслух. Незнакомому человеку. Паника, старая, знакомая, похожая на холодную воду, заливающую лёгкие, начала подниматься откуда-то из живота. Он сглотнул, пытаясь вспомнить, что говорил отец. «Ты не обязан ни с кем разговаривать. Это не грубость. Это твоё личное пространство». Но мальчишка смотрел на него выжидающе, и в его глазах не было ни капли враждебности; только искреннее, немного рассеянное любопытство и беспокойство за чью-то пропавшую жабу. Гарри молча покачал головой. Этого показалось недостаточно — рыжий продолжал смотреть, слегка наклонив голову, как собака, пытающаяся понять человеческую речь. Тогда Гарри поднял руку и неуверенно ткнул пальцем в сторону противоположного конца вагона — туда, откуда он только что пришёл. — А, там? — Рыжий проследил за его жестом. — Понял, спасибо! Я Рон, кстати. Рон Уизли. Если что — я в этом купе, со мной ещё двое сидят, но там место есть. Если захочешь зайти. В тесноте, да не в обиде, как говорится! Гарри снова кивнул — коротко, почти механически, — и поспешил отвернуться, уходя дальше по коридору. Он чувствовал, как горят кончики ушей, и надеялся, что под иллюзорными чарами, наложенными отцом, это не слишком заметно. Рон Уизли. Он запомнил имя. Мальчишка не выглядел опасным. Может быть, когда-нибудь, когда Гарри привыкнет к этому новому, оглушительному миру, он сможет вернуться и сказать: «Привет, Рон. Я Гарри. Жабу я не видел, но могу помочь поискать». Но не сейчас. Сейчас он мог только дышать по счёту, тащить в руках свои вещи и искать пустое купе, где можно будет закрыть дверь и побыть одному. Наконец, почти в самом конце вагона, он нашёл его. Купе было маленьким: ровно на четверых, с двумя диванчиками, обитыми кожей, и столиком между ними. Окно выходило на платформу, и сквозь него Гарри видел, как по перрону снуют последние опаздывающие пассажиры, как родители машут руками вслед поезду, как чья-то маленькая сестра бежит вдоль состава, пока её не останавливает мать. Солнечные лучи, проходящие сквозь крышу вокзала, заливало купе тёплым золотистым светом, заставляя пылинки в воздухе сиять крошечными звёздами. Гарри зашёл внутрь, стукнув чемоданом о косяк, что заставило его поморщиться от лишнего шума, и первым делом закрыл дверь. Плотно, до щелчка. Этот звук принёс странное умиротворение внутри, будто что-то тяжёлое и цепкое наконец отпустило грудную клетку. Затем опустил штору — тоже плотную, из тёмно-синей ткани, отсекающую и свет, и любопытные взгляды снаружи. Сразу стало тише. Не совсем тихо — шум локомотива, стук колёс тележек, далёкие голоса всё ещё проникали сквозь стены, — но достаточно, чтобы Гарри почувствовал, как напряжение, сковывавшее плечи последние полчаса, начинало понемногу отпускать. Он поставил клетку с Морганой на дорожный столик у окна и с блаженством вытянул руку, разминая мышцы. Ворона тут же успокоилась: перестала топтаться, сложила крылья и уставилась на Гарри своими умными чёрными глазами. В её взгляде читалось что-то похожее на понимание. Или ему просто хотелось так думать. — Вот мы и здесь, Моргана, — прошептал Гарри, устраиваясь в углу сиденья и укладывая сбоку от себя чемодан. Он выбрал место у окна, предпочтя находиться подальше от двери, так, чтобы видеть и её, и коридор сквозь щель между шторой и рамой, но самому оставаться в тени. Отец называл это «позицией наблюдателя» и говорил, что в незнакомом месте всегда нужно садиться так, чтобы контролировать вход. Гарри запомнил. Он многое запомнил из того, чему учил его отец. Щёлкнула застёжка, и Гарри раскрыл чемодан, откуда взял книгу — тот самый потрёпанный томик «Фантастических тварей и мест их обитания», который папа упаковал ему утром; и положил его на колени. Читать пока не хотелось — слишком много впечатлений, слишком много картинок перед глазами: перрон, толпа, рыжий мальчишка по имени Рон, испуганная девочка, старшекурсники в зелёных галстуках. Всё это крутилось в голове, как калейдоскоп, не желая складываться в понятную картину. Поезд дёрнулся и начал движение, медленно, величественно, набирая скорость с каждым перестуком колёс. За окном проплыли последние фигуры на перроне, колонны вокзала, а затем — серые стены лондонских зданий, сменяющиеся сначала пригородами, а потом и широкими полями, уходящими к горизонту. Гарри прижался лбом к прохладному стеклу и смотрел, как мир за окном превращается из каменного лабиринта в бескрайний зелёный океан, расчерченный линиями изгородей и просёлочных дорог. Тихий клёкот и скрип деревянной жёрдочки дал понять, что Моргана тоже повернулась в своём временном пристанище, чтобы лучше видеть дальние дали. Стук колес убаюкивал. Размеренный, ритмичный, похожий на сердцебиение огромного железного зверя, несущего их на север. Гарри почувствовал, как веки начинают тяжелеть. Он почти не спал этой ночью: ворочался в кровати, представляя, каким будет Хогвартс, какими будут другие дети, что скажет шляпа, когда коснётся его головы. Папа зашёл к нему около полуночи, молча сел на край кровати и положил руку на одеяло — туда, где под ним угадывалось плечо Гарри. Они не разговаривали. Просто сидели в темноте, и от этого молчаливого присутствия Гарри становилось легче, спокойнее. В конце концов он уснул под мерное дыхание отца, который так и остался сидеть рядом, пока сон не сморил мальчика окончательно. Сейчас, в поезде, без папы рядом, Гарри снова почувствовал себя маленьким и беззащитным, как в те времена, когда отец задерживался на работе допоздна и приходилось быть одному с раннего утра и до позднего вечера. Но он помнил слова, сказанные на перроне: «Ты сильнее, чем ты думаешь». Он повторял их про себя, как мантру, как заклинание, способное отогнать страхи. Ты сильнее, чем ты думаешь. Ты справишься. Ты — мой сын, а это уже весомый аргумент. От этих мыслей на губы сама собой наползла слабая улыбка. Мальчику показалось, что он даже чувствует запах трав и ощущает тепло под щекой, и не важно, что запах идёт из его чемодана, а жар исходит от нагретого за день корпуса вагона. В дверь постучали. Гарри вздрогнул, выпрямляясь на сиденье. Сон как рукой сняло. Сердце тут же забилось быстрее, отдаваясь в ушах глухим шумом. Он посмотрел на дверь — сквозь матовое стекло и шторы виднелся силуэт. Невысокий, детский, слегка пухлый. Мальчик или девочка, сложно разобрать. Стук повторился. На этот раз чуть громче, настойчивее. Гарри замер, чуть сильнее вжимаясь в кожаное сиденье и стараясь не издавать никаких звуков. Отец говорил: «Никто не имеет права входить без твоего разрешения». Он не обязан открывать. Он может просто сидеть тихо, притвориться, что здесь никого нет. Но силуэт за стеклом не уходил — он слегка покачивался, будто пришедший переминался с ноги на ногу, и Гарри вдруг представил себя на его месте. Один в коридоре, все купе заняты, и только в одном, в самом конце, закрыта дверь и опущена штора. Может быть, там тоже кто-то прячется. Может быть, этому кому-то тоже страшно. Он не хотел открывать, но теперь к страху примешивалось чувство вины, а это было хуже, хотя бы из-за тяжести в груди, там, где должна быть душа. Гарри поднялся, на негнущихся ногах подошёл к двери и отодвинул её ровно настолько, чтобы видеть стоящего снаружи, но не впускать его внутрь. За дверью оказался мальчик — круглолицый, немного неуклюжий, со встрёпанными светлыми волосами и растерянным выражением лица. На его мантии, новой, ещё пахнущей магазинной тканью, не было факультетского герба, и в руках он держал пустую клетку. Его глаза — бледно-голубые, как выцветшее небо, — были красными и припухшими, словно он недавно плакал. — П-прости, — запинаясь, произнёс мальчик. — Ты не видел жабу? Я Невилл. Невилл Лонгботтом. Мой Тревор... он сбежал. Я уже везде искал. Мне Рон сказал, что ты, может быть, видел... в ту сторону показывал... Гарри молча смотрел на него. Невилл. Тот самый мальчик, чью жабу искал рыжий Рон. Он выглядел таким потерянным, таким несчастным. Ему хотелось помочь. Но как? Слова застревали в горле, как сухие крошки. Он покачал головой, медленно, стараясь, чтобы жест выглядел не резким, не грубым. Одновременно прокручивая в голове события последних нескольких часов с ужасающей скоростью, пытаясь в этом бешеном калейдоскопе найти ответ, не столько для мальчика, сколько для себя. — А... точно? — Невилл с надеждой заглянул в купе, словно ожидая увидеть Тревора, сидящего на диванчике. — Может, он забежал, пока ты не видел? Жабы, они... они быстрые, когда хотят. Гарри снова покачал головой, хотя внутри он всё ещё не был уверен в этом. Зерно сомнения уже было посеяно. Невилл вздохнул тяжело, по-взрослому, совсем не так, как должен вздыхать одиннадцатилетний мальчишка. — Понятно. Извини, что побеспокоил. — Он уже собрался уходить, но затем обернулся. — А ты... ты тоже один едешь? У тебя тут место есть? А то везде занято, а я... я не хочу сидеть с большими. Они смотрят так, будто я им мешаю. Вопрос повис в воздухе. Гарри почувствовал, как внутри всё снова сжимается. С одной стороны, он хотел побыть один. Ему нужно было побыть одному, чтобы прийти в себя, чтобы перестать слышать гул в ушах, чтобы просто дышать, не опасаясь, что кто-то смотрит. С другой — перед ним стоял Невилл. Мальчик, который искал свою жабу и не хотел сидеть с «большими». Гарри хотел набраться сил перед трудным событием, но также и не хотел доставлять другому человеку дискомфорт, имея при этом достаточные ресурсы, способные избавить незнакомца от этого. В будущем мальчик будет убеждать себя, что сделал это только из соображений вежливости. Гарри отступил на шаг и, поколебавшись долю секунды, кивнул. Один раз. Коротко. Но этого хватило — лицо Невилла осветилось такой искренней, такой благодарной улыбкой, что Гарри на мгновение забыл о собственном страхе. — Спасибо! — Выдохнул Невилл, уже пятясь обратно в коридор. — Я мигом! Только чемодан заберу! Ты только дверь не запирай, хорошо? Я быстро, правда быстро! Он развернулся и почти бегом бросился по коридору обратно — туда, откуда пришёл. Его шаги, неровные и торопливые, затихли где-то в середине вагона, сменившись приглушённым стуком отъезжающей двери и обрывком чьего-то возмущенного голоса: «Осторожнее, Лонгботтом!». Гарри остался стоять в дверях, придерживая ручку и чувствуя, как внутри него борются два противоречивых желания. Первое — захлопнуть дверь, опустить штору, свернуться калачиком на сиденье и притвориться, что никакого Невилла не существует. Второе — оставить дверь открытой, потому что он уже пообещал. А обещания, даже молчаливые, даже данные вот так, неловким кивком, нужно выполнять. Так говорил папа. Моргана в клетке издала низкий, скрежещущий звук — нечто среднее между карканьем и скрипом старого дерева. Гарри знал этот звук. Он означал неодобрение, смешанное с настороженностью. Ворона переступила с лапы на лапу, наклонила голову набок и уставилась на дверной проём чёрными глазами-бусинами, в которых читалось что-то вроде: «Ты уверен, что это хорошая идея?». — Не знаю, — честно прошептал Гарри, отвечая на невысказанный вопрос. — Может быть. Он оставил дверь приоткрытой — ровно на ширину ладони, чтобы Невилл увидел, что его ждут, — и вернулся в свой угол. Чемодан стоял нетронутым на соседнем сиденье, книга лежала там, где он её оставил, но уютное, безопасное ощущение одиночества уже улетучилось, сменившись чем-то зыбким, неопределённым. Ожиданием. Гарри принялся считать про себя. Один, два, три, четыре... На счёте «тридцать семь» в коридоре снова послышались шаги, на этот раз медленные, сопровождаемые глухим стуком и шарканьем — видимо, Невилл тащил чемодан. Затем звуки стихли, и в щель между дверью и косяком просунулась круглая физиономия. — Я тут, — сообщил Невилл очевидное, тяжело дыша. — Можно? Гарри кивнул. Невилл втащил в купе чемодан — потрёпанный, с облупившейся коричневой кожей и монограммой «А.Л.Л.», выцветшей от времени. Скорее всего, доставшийся от кого-то из старших родственников. Он с трудом заволок его внутрь, задел угол двери, пробормотал «ой, прости», обращаясь то ли к чемодану, то ли к Гарри, и, наконец, плюхнулся на сиденье напротив, вытянув ноги в проход. Моргана всё ещё смотрела на Невилла с подозрением, но уже не так воинственно — просто наблюдала, как наблюдала за всем новым и непонятным. Гарри мысленно сказал ей: «Он не опасный. Кажется», — и, хотя ворона не могла его услышать, она вдруг перестала топтаться и спокойно уселась на жёрдочку. Может, просто устала. А может, поняла. — Ой! — Его глаза расширились. — Это... это ворона? Настоящая? Я думал, в Хогвартс можно брать только сов, кошек и жаб. А вороны разве разрешены? Гарри пожал плечами. Он не знал, разрешены ли вороны. Папа сказал, что да, а папа редко ошибался в таких вещах. — Классная, — с уважением произнёс Невилл, разглядывая Моргану. — У моего дяди Элджи была ворона, только она его не слушалась и всё время воровала блестящие штуки. Один раз утащила бабушкину брошь прямо с платья, и бабушка так кричала... — Он осёкся, видимо, вспомнив, что говорит с незнакомцем, и смущенно замолчал. В купе повисла тишина, нарушаемая только стуком колёс и далёким гулом голосов из других вагонов. Невилл нервно теребил край мантии, явно не зная, что сказать дальше. Возможно, его ещё и смущал пристальный взгляд самого Гарри, что ещё теснее вжался в свой угол и практически гипнотизировал мальчика, следя за каждым его движением. Прошло, наверное, минут десять, прежде чем Невилл снова заговорил. — А ты... ты знаешь, на какой факультет хочешь? — Спросил он тихо, продолжив теребить мантию. — Бабушка говорит, что я должен быть в Гриффиндоре, как все Лонгботтомы. Но я... я не очень храбрый. Я всего боюсь. Темноты, высоты, змей, профессора Снейпа... ну, я слышал, что он строгий. Очень строгий. Мой дядя рассказывал. Гарри на мгновение замер. Профессор Снейп. Его отец. Он знал, что папа — строгий преподаватель. Знал, что студенты его боятся. Папа рассказывал ему об этом сам, спокойно, без гордости, но и без стыда. «Страх — полезный инструмент в классе, полном двадцати подростков с магическими палочками и минимальным чувством самосохранения, — говорил он. — Уважение приходит позже. Или не приходит. Это не имеет значения, пока они не взрывают котлы». Но слышать это от другого мальчика, ровесника, который понятия не имел, что «страшный профессор Снейп» — его отец, было... странно. Гарри почувствовал укол чего-то похожего на обиду, смешанную с желанием защитить. Но он промолчал. Он не мог сказать правду. Не сейчас. Невилл, не дождавшись ответа, вздохнул и продолжил: — Я, наверное, попаду в Пуффендуй. Там, говорят, все дружные и никого не обижают. Мне бы туда. Лишь бы не в Слизерин. Бабушка говорит, что в Слизерине одни тёмные волшебники, но я не знаю... может, она преувеличивает? Она много чего преувеличивает. Он снова замолчал, и Гарри был благодарен ему за это молчание. Он посмотрел в окно, где сейчас проплывали пока ещё зелёные холмы, и подумал о факультетах. Отец никогда не говорил ему, куда «нужно» попасть. «Шляпа учитывает твои желания, но не всегда с ними считается, — сказал он однажды, когда Гарри спросил. — Главное — не цвет галстука, а то, что ты делаешь, когда его носишь». Гарри запомнил и это. В дверь снова постучали — на этот раз громче, требовательнее. Гарри напрягся, но прежде чем он успел что-то сделать, дверь отъехала в сторону, а шторки, до этого опущенные, сами по себе приподнялись, и на пороге возникла тележка, груженная сладостями. — Сладости! Конфеты! Шоколадные лягушки, драже «Берти Боттс», засахаренные ананасы, тыквенный сок! — Пропела пожилая ведьма с добрым морщинистым лицом и седыми волосами, убранными под косынку. Невилл оживился. — Ой! Я возьму... возьму шоколадных лягушек. И тыквенного сока. — Он полез в карман за горсткой монет, чудом не уронив их, и расплатился за свою покупку. В это время Гарри пару раз перевёл взгляд с женщины на свой чемодан, затем пристально посверлил взглядом заманчивую упаковку шоколадной лягушки, которая очень удачно просматривалась из-за плеча Невилла, и всё же достал из кармашка замшевый мешочек с монетами. Дождавшись, пока Невилл освободит проход, мальчик робко протянул на ладони несколько монет и под вопросительный взгляд старушки ткнул пальцем в упаковку лягушки. Ведьма добродушно улыбнулась и вложила Гарри в руки коробочку причудливой формы. Двери купе закрылись, а шторы снова опустились, отрезав детей от шума катящейся дальше тележки. — Ты не разговариваешь? — Спросил Невилл вдруг, и в его голосе не было ни насмешки, ни жалости — только простое, детское любопытство. — Ну, вообще? Или только с незнакомыми? Гарри замер. Вопрос был прямым, и на него нельзя было ответить кивком или пожатием плеч. Его мозг начал судорожно анализировать пути отхода из ситуации, но здравый смысл говорил мальчику, что ситуация безопасная и ответ не вызовет слишком бурной реакции, так что... — Только с незнакомыми, — сказал он тихо, почти шёпотом. Его голос, неиспользованный с самого утра, прозвучал хрипло и чуть надтреснуто. — И когда... когда слишком громко. Или страшно. Невилл понимающе кивнул. — У меня дядя такой же. Ну, не совсем так, но он... он после войны стал мало говорить. Бабушка говорит, это потому, что он много видел. Так бывает, да? Гарри пожал плечами. Он не знал, почему он такой. Он просто был таким с самого детства. Папа говорил, что это не болезнь, не недостаток, а просто особенность. Как цвет глаз или форма носа. «Мир слишком громкий для тебя, — объяснял он, когда Гарри было пять лет и он расплакался в маггловском магазине от обилия звуков и света. — Это не значит, что с тобой что-то не так. Это значит, что ты слышишь и чувствуешь больше, чем другие. И это может быть твоей силой, если ты научишься с этим жить». Иногда Гарри думал, что отец сожалеет об этом. Поначалу мальчик беспокоился, что это он виноват в такой особенности, но потом до него начало доходить, что отец винит себя. Что не смог дать ребёнку яркое и захватывающее детство, чтобы его мальчик не боялся людей и рос общительным, бойким, каким и подобает быть детям его возраста. Ну, что выросло, то выросло. Невилл, кажется, понял, что тема исчерпана, и переключился на свои покупки. Он развернул шоколадную лягушку и та пушечным ядром вылетела из упаковки точно вверх, чудом не приземлившись Лонгботтому на лицо, но тот успел выставить руки и поймать её в капкан ладоней. Следом за лягушкой из упаковки вылетела и фиолетово-золотая картинка, от которой веяло магией. — У меня карточка Дамблдора! — Воскликнул он радостно. — Смотри! Гарри взглянул на карточку, которую протягивал ему Невилл. С неё улыбался старый волшебник с длинной серебристой бородой и очками-половинками, в точности такой, каким его описывал отец. Альбус Дамблдор. Директор Хогвартса. Человек, которому папа доверял — насколько вообще мог кому-то доверять. Гарри рассматривал карточку с интересом, пока изображение не подмигнуло ему и не исчезло с края, отправившись по каким-то своим волшебным делам. — У тебя есть такая? — Спросил Невилл. — Или другая? Гарри развернул свою шоколадную лягушку, но она, в отличие от невилловой, оказалась менее прыткой и сразу далась в руки. Внутри лежала карточка с изображением ведьмы в средневековом чепце. «Клиодна», — прочитал он про себя. — «Друидесса, открывшая лунную росу». Он показал карточку Невиллу, и тот с уважением кивнул. — О, я про неё читал! Она жила в Ирландии и могла превращаться в птицу. Может, в ворону? — Он бросил взгляд на Моргану, которая всё также неподвижно сидела в клетке, наблюдая за ними. — Было бы забавно, да? Если бы твоя ворона на самом деле была древней друидессой, которая притворяется птицей, чтобы поехать в Хогвартс. Гарри не удержался и тихо фыркнул. Это было... забавно. И Невилл был забавный. И с ним было не так страшно, то есть, можно было бояться вместе. Мальчик спрятал под обложку книги карточку, которая положила начало его коллекции. Возможно, в будущем она послужит прекрасной закладкой или будет пылиться в каком-нибудь альбоме, где будут и остальные карточки. Остаток пути прошёл в относительном спокойствии, только изредка в коридоре, за плотной шторой и захлопнутой дверью, слышались голоса проходящих мимо ребят, да далёкие хлопки "Взрывных карт". Невилл, кажется, понял, что Гарри не любит долгих разговоров, и перестал задавать вопросы, вместо этого комментируя проплывающие за окном пейзажи — в основном, для самого себя. «Смотри, овцы!», «Ой, кажется, дождь начинается», «Это, наверное, уже Шотландия, горы вон какие». Гарри слушал его вполуха, листая «Фантастических тварей» и время от времени поглядывая в окно. Он чувствовал, как напряжение медленно, почти незаметно отпускает его, сменяясь чем-то похожим на... принятие? Он не знал точного слова. Просто в огромном и пугающем пространстве появилось маленькое купе, где находились два мальчика и наслаждались относительным постоянством.