Ты просто выводишь меня из себя.

В общежитии впервые воцарилась тишина — такая тишина, от которой замираешь, словно задержав дыхание. Было уже больше двух часов ночи, остальные уже рухнули на кровати после двенадцатичасовой тренировки, после которой у всех были синяки и мешки под глазами. Хёнджин сидел на кухонном столе, свесив ноги, и держал в руках полупустую бутылку воды. Верхний свет слегка гудел. Он не стал его выключать. Ему нравилось, что из-за этого все вокруг казалось слишком реальным. Сынмин вошел бесшумно, как всегда, словно стараясь не потревожить сам воздух. Он был в спортивных штанах, волосы слегка влажные, кожа раскраснелась после душа. Сынмин не посмотрел на Хёнджина. Он вообще больше на него не смотрел, по крайней мере по-настоящему. Лишь мельком, быстро окинул взглядом: о, ты здесь, тогда я к холодильнику. Хёнджин следил за линией плеч Сынмина, за тем, как он двигался, словно ничто в мире не могло его задеть. Словно ему ничего не было нужно. Никто не был нужен. Сынмин достал йогурт, зубами снял с него крышку и прислонился к столешнице напротив Хёнджина. Повисла тишина, густая и привычная. Раньше эта тишина была уютной. Они могли сидеть так часами, когда были стажерами, стуча коленями под столом, обмениваясь наушниками, дурацкими шутками и секретами, которые ни один из них больше никогда не произнесет вслух. Теперь это было похоже на стену. Хёнджин медленно отпил воды. — Ты сегодня был на высоте, — тихо сказал он. — Та высокая нота в бридже. Чистая. Сынмин неопределенно хмыкнул. Зачерпнул йогурт ложкой и отправил в рот. Не поднял глаз. У Хёнджина сдавило грудь. Он ненавидел это. Ненавидел, когда каждое слово было как пытка. Ненавидел, когда Сынмин просто стоял и заставлял его чувствовать себя так, будто он кричит в пустоту. Он попробовал еще раз. — Вы с Чан-хеном хорошо смотрелись вместе. Хоряга как по маслу. Сынмин кивнул. — С ним легко синхронизироваться. Легко. Это слово вызывало горечь во рту Хёнджина. Как будто Сынмин говорил о партнере по танцам не так, как раньше. Не так, как раньше, когда он прижимался к Хёнджину во время перерывов, утыкался лбом ему в плечо и смеялся ему в шею, когда Хёнджин передразнивал его сбившиеся ноты. Когда он засыпал на кровати Хёнджина после долгих ночей, расслабленно обхватив его запястье пальцами, словно это было самое естественное в мире занятие. Теперь Сынмин дарил эту близость всем остальным. Феликсу, для которого готовил в три часа ночи. Чанбину, с которым препирался, как пожилая супружеская пара. Чонину, которому доставалась самая мягкая улыбка Сынмина — та, которой раньше улыбался Хёнджину. Хёнджин не понимал, когда все изменилось. Еще вчера они были неразлучны, а сегодня Сынмин отдалился, стал молчаливым и неприступным, и Хёнджин остался один, держа в руках осколки чего-то, что он не мог назвать. Он поставил бутылку с водой. — Хэй. Сынмин, наконец, поднял взгляд. Его глаза были темными, непроницаемыми. — Что? — Ты… — Горло Хёнджина сухо сжалось. — Ты когда-нибудь скучал по этому? По нам, я имею в виду. Как раньше. Сынмин моргнул. Ложка замерла на полпути ко рту. На секунду что-то промелькнуло на его лице — возможно, замешательство. Или понимание. А потом все исчезло. — Что ты имеешь в виду? — спросил он ровным голосом. Хёнджин рассмеялся, но смех получился натянутым. — Ничего. Забудь. Он спрыгнул с барной стойки и, проходя мимо Сынмина, направился в коридор. Их плечи даже не соприкоснулись.

***

Следующие несколько недель были похожи на медленное кровотечение. Хёнджин старался не смотреть. Старался не замечать, как рука Сынмина задерживалась на спине Чанбина, когда тот слишком громко смеялся. Как Сынмин без слов подстраивался под шаг Чонина, словно они всегда были вместе. Как он иногда поглядывал на Хёнджина, словно пытаясь что-то понять, но никогда не задерживал взгляд надолго, чтобы что-то сказать. Хёнджин стал задерживаться в репетиционной комнате допоздна. Он отрабатывал хореографию до тех пор, пока не начинали дрожать ноги, пока зеркала не расплывались и его отражение не становилось чужим. Он говорил себе, что делает это ради камбэка. Говорил себе, что ему все равно, что Сынмин больше не приходит смотреть. Однажды вечером он застал в кабинете вокала Сынмина. Была уже полночь. В здании не было ни души, только гудел кондиционер и тускло светилась лампа в кабинке звукорежиссера. Сынмин записывал демки, надев наушники и закрыв глаза. Его голос был мягким, сырым — ничем не похожим на отточенные дубли, которые он отдавал продюсерам. Он пел так, будто его никто не слушал. Хёнджин стоял в дверях, никем не замеченный. Его не должно было там быть. Но он не мог пошевелиться. Сынмин взял ноту, которая слегка дрогнула, и выругался себе под нос. Перезапустил трек. Попробовал еще раз. Его пальцы беспокойно постукивали по бедру. Он выглядел уставшим. И похудел сильнее обычного. Сердце Хёнджина сжалось от непонятного чувства. Он вошел в комнату. Сынмин вздрогнул и снял наушники. — Хёнджин-а. Что ты здесь делаешь? — Не могу уйти. — Хёнджин прислонился к звукорежиссерскому пульту. — А ты? — То же самое. — Сынмин замялся. — Я все время сбиваюсь с ритма. — Нет, — тихо сказал Хёнджин. — Звучит хорошо. Лучше, чем хорошо. Тогда Сынмин посмотрел на него — действительно посмотрел. Не быстрым движением глаз, а чем-то более медленным. Изучающим. Пульс Хёнджина отдавался в ушах. — Я скучаю по тебе, — сказал он, прежде чем смог остановить себя. Слова повисли в воздухе, обнаженные. Губы Сынмина приоткрылись. Он ничего не сказал. — Я не знаю, что я сделал, — продолжил Хёнджин срывающимся голосом. — Но ты просто… отстранился. И я не знаю, как это исправить. Пальцы Сынмина сжались вокруг наушников. — Ты ничего не сделал. — Тогда почему… — Я не знаю, — резко перебил Сынмин. Затем мягче: — Я не знаю. Последовавшая тишина не была холодной. Она была тяжелой, да, но не пустой. Как воздух перед бурей. Хёнджин сделал шаг навстречу. — Раньше я точно знал, какие у нас отношения. А теперь мне кажется, что я постоянно гадаю. Сынмин опустил взгляд. — Я в этом не силен, — пробормотал он. — В… чувствах. Я никогда не знаю, что сказать. — Тебе и не нужно ничего говорить. — Голос Хёнджина был едва слышен. — Только не исчезай вот так. Сынмин резко поднял голову. Его глаза широко раскрылись от удивления. Как будто он и не замечал, что куда-то пропадал. — Я не хотел, — сказал он, и в его голосе слышалась боль. Хёнджин ему поверил.

***

Изменения начинались с малого. Случайное прикосновение пальцев, когда они проходили мимо друг друга в коридоре. Сынмин задерживается после тренировки, чтобы без спроса дать Хёнджину бутылку воды. Тихое «ты в порядке?», когда Хёнджин ушел в себя во время ужина. Хёнджин хранил эти моменты, как секреты. Он не торопил события. Не просил большего. Просто позволил им проникнуть в его душу, теплым и робким чувством. Однажды ночью они оказались на крыше JYPE. Шел дождь, мелкий и ровный, из-за которого городские огни расплывались. Они сидели под навесом, почти касаясь друг друга плечами. Сынмин заговорил первым. — Раньше я думал, что если не скажу этого, то все не будет иметь значения. Это… забота. Что если я буду держать это в себе, то никому не причиню вреда. Хёнджин повернулся к нему. В свете уличных фонарей профиль Сынмина выделялся четкими линиями, на его ресницах блестели капли дождя. — Но это причинило тебе боль, — едва слышно закончил Сынмин. У Хёнджина перехватило дыхание. — Да. — Мне жаль. Слова были простыми. Но они словно вскрыли нарыв в груди Хёнджина. Он протянул руку — достаточно медленно, чтобы Сынмин мог отстраниться. Но он этого не сделал, и Хёнджин переплел их пальцы. Рука Сынмина была холодной, но он не отпустил ее. Они долго сидели так. Дождь утих. Расстояние между ними сокращалось, дюйм за дюймом, пока голова Хёнджина не прижалась к плечу Сынмина. Большой палец Сынмина осторожно коснулся костяшек пальцев Хёнджина. Затем он сделал это увереннее. Больше они не говорили.

***

Перемены нарастали постепенно, как рассвет. Сынмин начал искать с ним встреч. Не так открыто: просто бросал на него взгляд в тренировочном зале и не отводил его. Клал руку на поясницу Хёнджина, когда тот проходил слишком близко. Тихо говорил: «Пойдем поедим вместе», когда вокруг царил шум и суматоха. Хёнджин чувствовал это нутром. То, как смягчался взгляд Сынмина, когда тот думал, что Хёнджин не смотрит. То, как он теперь прижимался к Хёнджину, а не отстранялся. Однажды вечером, после особенно напряженного рабочего дня, они рухнули на кровать Хёнджина прямо в одежде. Остальные ушли праздновать окончание промо-тура. Общежитие было в их полном распоряжении. Сынмин полудремал, уткнувшись лицом в подушку Хёнджина. Хёнджин едва касался кончиком пальца его ушной раковины. Сынмин пошевелился. — Щекотно. — Прости. — Хёнджин не остановился. Сынмин повернул голову, приоткрыв глаза. — Ты теплый. — Ты отбираешь у меня одеяло. Сынмин придвинулся ближе, и их ноги сплелись. Его дыхание коснулось ключицы Хёнджина. — Лучше? Сердце Хёнджина бешено заколотилось. — Да. Так они и лежали, дыша в унисон. Хёнджин почувствовал, когда Сынмин полностью расслабился: его тело стало податливым, а пальцы свободно обхватили рубашку Хёнджина. — Эй, — пробормотал Сынмин ему в шею. — Я тоже по тебе скучал. Хёнджин закрыл глаза. — Хорошо.

***

Первый поцелуй не был запланирован. Они снова были в репетиционной, только вдвоем. Зеркала запотели от многочасовой работы. Сынмин потягивался, закинув одну ногу на станок, когда Хёнджин подошел к нему сзади. — Держи спину прямо, — пробормотал Хёнджин, положив руки на бедра Сынмина, чтобы поправить его осанку. Сынмин замер. Хёнджин прижал большие пальцы к его талии, чуть выше пояса спортивных штанов. У Сынмина перехватило дыхание. Хёнджин медленно наклонился. Не для того, чтобы поцеловать, а просто чтобы вдохнуть его запах. От Сынмина пахло потом и цитрусовым гелем для душа, которым он пользовался еще со времен стажировки. Сынмин повернул голову. Их носы соприкоснулись. — Хёнджин, — едва слышно произнес он. Хёнджин замер в ожидании. Затем Сынмин сократил расстояние между ними. Сначала поцелуй был нежным. Неуверенным. Просто прикосновение губ, вопрос. Хёнджин ответил, наклонив голову и углубив поцелуй ровно настолько, чтобы почувствовать податливость губ Сынмина. Сынмин тихо охнул — возможно, от удивления, — и Хёнджин отстранился. — Все хорошо? — прошептал он. Сынмин кивнул, его глаза потемнели. Затем он снова поцеловал Хёнджина, на этот раз более страстно. Он вцепился в рубашку Хёнджина и притянул его к себе, пока их тела не соприкоснулись. Это не было чем-то взрывным. Пока нет. Просто медленное раскручивание чего-то, что слишком долго было туго натянуто. Когда они отстранились, все еще соприкасаясь лбами, Сынмин тихо, с придыханием, рассмеялся. — Что? — спросил Хёнджин. — У меня плохо получается, — сказал Сынмин. — Во всем этом. — У тебя отлично получается. Сынмин крепче сжал рубашку Хёнджина. — Я хочу стать лучше. Ради тебя. Хёнджин снова поцеловал его, на этот раз медленнее. — У нас есть время.

***

Конечно, у них было время… Но желание становилось все сильнее. Все началось с прикосновений, которые длились слишком долго. Руки, скользнувшие под рубашку во время вечерних кинопросмотров, когда никто не видел. Губы Сынмина на шее Хёнджина в темноте фургона, заглушаемые гулом двигателя. Пальцы Хёнджина, впивающиеся в бедра Сынмина под обеденным столом, — просто чтобы посмотреть, как тот краснеет. Они не говорили об этом. Пока нет. Просто позволяли ситуации развиваться, слой за слоем, пока воздух между ними не заискрил. Однажды ночью общежитие снова опустело — так опустело, что звенело в ушах. Остальные ушли несколько часов назад, пьяные от соджу и адреналина, оставив мерцающие лампы в коридоре, словно они слишком устали, чтобы их выключать. Хёнджин нашел Сынмина в ванной. Дверь была приоткрыта, из нее клубами валил пар. Зеркало запотело. Сынмин стоял под струями воды, запрокинув голову. Вода стекала по острым ключицам, по плоскому животу, по едва заметному пушку волос, исчезавшему под линией бедер. У Хёнджина пересохло во рту. Он распахнул дверь шире. Сынмин не дрогнул. Просто медленно открыл глаза и посмотрел на него. На его ресницах поблескивала вода. Его член уже наполовину затвердел и темнел у бедер, подрагивая, когда взгляд Хёнджина скользнул вниз и задержался там. — Запри дверь, — тихо сказал Сынмин, его голос был хриплым от пара. Хёнджин послушался. Щелчок прозвучал слишком громко. Сынмин выключил душ. Вода стекала с его волос, подбородка, кончика носа. Он не стал вытираться полотенцем. Просто вышел, шлепая босыми ногами по мокрой плитке, и остановился в двух шагах от Хёнджина. Так близко, что Хёнджин почувствовал запах цитрусового мыла на его коже и слабый соленый запах пота. Руки Хёнджина пришли в движение первыми. Он вцепился в мокрые волосы Сынмина, запрокинул его голову и впился в его губы. Сынмин застонал, царапая зубами нижнюю губу Хёнджина, его язык скользил по его губам, горячий и влажный. Он был на вкус как вода и желание. Руки Сынмина были повсюду: под рубашкой Хёнджина, его ногти с силой впивались в спину, а затем опускались ниже, за пояс спортивных штанов, и сжимали его ягодицы, раздвигая их так, словно он уже планировал, куда прильнуть губами. Хёнджин вздрогнул, его бедра дернулись вперед, прижимаясь к голому бедру Сынмина. — Снимай, — пробормотал Сынмин, уткнувшись ему в челюсть и стягивая с него одежду. — Все снимай. Хёнджин разделся быстро — футболка через голову, спортивные штаны скинуты в сторону, боксеры зацепились за член, прежде чем он стянул их вниз. Его член шлепнулся о живот, из головки, налитой ярой краснотой, сочилась влага. Глаза Сынмина потемнели, зрачки расширились. — К бортику, — сказал Сынмин убитым голосом. Хёнджин попятился, пока край столешницы не уперся ему в бедра. Сынмин последовал за ним, прижал его так сильно, что от мраморной поверхности остались следы. Затем он опустился на колени. У Хёнджина перехватило дыхание. Сынмин не стал дразнить. Просто обхватил одной рукой основание члена Хёнджина, размазал смазку по головке большим пальцем и взял его в рот одним медленным, грязным движением. Хёнджин непроизвольно дернул бедрами, и член уперся в горло Сынмина. Сынмин подавился — один раз, громко и непристойно, — а затем продолжил заглатывать, работая горлом и прижимаясь носом к паху Хёнджина. — Черт… Сынмин… Сынмин отстранился с влажным чмоканьем, и слюна потекла с его губ на головку члена Хёнджина. Он медленно слизал ее, не сводя глаз с Хёнджина. Затем снова прильнул к члену, вбирая его в рот, и начал двигать рукой у основания в такт движениям головы. Звуки были отвратительными — хлюпающие, влажные, такие, что эхом разносились по кафелю и заставляли лицо Хёнджина гореть, а яйца напрягаться. Другая рука Сынмина скользнула между ног Хёнджина, его пальцы, смазанные слюной, кружили вокруг его дырочки. Он не входил внутрь, а просто надавливал, дразня, пока Хёнджин не начал стонать, а его бедра не задрожали. — Внутрь, — выдохнул Хёнджин. — Пожалуйста… Сынмин снова отстранился, его губы были пухлыми и блестящими. — Смазка? — В ящике… черт, быстрее… Сынмин потянулся к шкафчику под раковиной, достал оттуда полупустую бутылочку со смазкой и презерватив. Он быстро смазал два пальца, не сводя глаз с лица Хёнджина, а затем подтянул его колени к груди. В этой позе Хёнджин выглядел непристойно: широко раздвинутые ноги, дырочка, сжимающаяся без опоры, и сперма, стекающая на живот. Первый палец Сынмина медленно проникал в него, костяшка за костяшкой, пока Хёнджин не начал тяжело дышать, уткнувшись лбом в плечо Сынмина. Второй палец скользнул рядом, извиваясь, нащупывая — и вот он уже коснулся простаты, отчего Хёнджин выгнулся на столешнице и издал прерывистый стон. Сынмин медленно и неустанно растягивал его пальцами, а когда Хёнджин начал подаваться назад, добавил третий палец. Растягивание было идеальным, костяшки пальцев Сынмина задевали край ануса каждый раз, когда он вынимал пальцы. Слюна и смазка стекали по промежности Хёнджина, скапливаясь на столешнице. — Готов, — невнятно пробормотал Хёнджин. — Ты мне нужен… Сынмин дрожащими руками надел презерватив и смазал себя до блеска. Затем он пристроился, прижав головку члена к дырочке Хёнджина, и вошел в него. Одно долгое, медленное скольжение. Без пауз. Только толчки члена Сынмина, который растягивает его изнутри, заполняя до тех пор, пока у Хёнджина не перехватывает дыхание. Сынмин входит до упора, прижимаясь яйцами к заднице Хёнджина, и замирает, уткнувшись лбом в его лоб. Оба дрожат. — Двигайся, — прошептал Хёнджин. — Пожалуйста… Сынмин медленно вышел из него, а затем резко подался бедрами вперед, так что столешница заскрипела. Хёнджин обхватил его ногами за талию, уперся пятками в поясницу Сынмина и притянул его к себе, чтобы он вошел глубже. Сынмин задал бешеный темп: мокрые шлепки кожи о кожу, непристойное хлюпанье смазки, член Хёнджина между ними, размазывающий смазку по их животам. Рука Сынмина обхватила горло Хёнджина, не сжимая, а просто удерживая, большой палец уперся в ямку под челюстью. — Смотри на меня, — прорычал он. Хёнджин распахнул глаза. Лицо Сынмина раскраснелось, губы были искусаны до крови, взгляд дикий. Он выглядел изможденным. — Я люблю тебя, — сказал Сынмин, и его голос дрогнул. — Черт, я люблю тебя… Хёнджин кончил, не вынимая член из себя, и сперма брызнула на грудь Сынмина. Его дырочка крепко сжималась вокруг члена Сынмина, доводя его до исступления, и тот последовал за ним с хриплым стоном, дергаясь бедрами и наполняя презерватив. Они так и стояли, прижавшись друг к другу, тяжело дыша, пока пот не начал остывать на их коже. Сынмин медленно вышел из Хёнджина, снял презерватив и снова опустился на колени. Хёнджин все еще был раскрыт, его дырочка подрагивала, а сперма и смазка медленно вытекали. Сынмин наклонился и провел языком длинную грязную полосу от мошонки Хёнджина до головки, а затем просунул язык внутрь, чтобы попробовать на вкус то, что они натворили. Хёнджин застонал от чрезмерной чувствительности, его бедра дернулись. — Слишком много… Сынмин просто промычал что-то, слизал собственную сперму с бедра Хёнджина, затем встал и поцеловал его, медленно и глубоко, разделяя вкус. Позже они лежали в постели Хёнджина, запутавшись в простынях, липкие от пота и пресыщенные. Пальцы Сынмина скользили по синякам на бедрах Хёнджина и следам укусов на его плече. — Я по-прежнему плохо справляюсь с чувствами, — прошептал Сынмин ему в шею. Хёнджин хрипло рассмеялся. — У тебя неплохо получается.

***

Они долго молчали. Наконец Сынмин тихо произнес: — Я думал, что все испортил. Нас. Навсегда. Рука Хёнджина сдвинулась, и он увидел лицо Сынмина. Его глаза были стеклянными, ресницы слиплись от слез или пота (Хёнджин не мог понять, от чего именно). В таком состоянии он выглядел моложе. Изможденный до предела. — Ты не говорил, — ответил Хёнджин. В горле пересохло. — Ты просто… замолчал. А я не знал, что делать. Пальцы Сынмина замерли. — Мне страшно, — прошептал он. — Когда это что-то большое. Когда это ты. Я думаю, что если не скажу, то не потеряю. Но потом все равно теряю. Хёнджин повернулся на бок, морщась от боли в бедрах и тянущих ощущений в том месте, где Сынмин растянул его. Он обхватил ладонью подбородок Сынмина, большим пальцем коснувшись уголка его рта. — Я никуда не уйду. Даже если ты будешь вести себя как придурок. Сынмин хрипло рассмеялся. — Я всегда веду себя как придурок. — Но не со мной. Больше нет. Сынмин вглядывался в его лицо, словно ждал кульминации. Когда она не наступила, что-то в его лице дрогнуло — не сломалось, а просто открылось. Он прижался лбом ко лбу Хёнджина. — Я наблюдал за тобой, — сказал он. — В репетиционной. Когда ты думал, что никто не видит. Ты танцевал так, будто музыка была у тебя внутри, и я думал: это мое. Твой смех. Эта дурацкая драматичная прическа. Все это. А потом я впадал в панику и отворачивался. У Хёнджина сжалось сердце. — Я был рядом. — Я знаю, — голос Сынмина снова дрогнул. — Прости, что заставил тебя гоняться за тем, чего не было. Хёнджин поцеловал его — нежно, медленно, совсем не так, как в прошлый раз, когда в его поцелуе сквозило отчаяние. Только губы, дыхание и тихий стук зубов. Сынмин растворился в этом поцелуе, запустив пальцы в волосы Хёнджина, словно пытаясь удержаться на месте. Когда они отстранились друг от друга, глаза Сынмина были влажными. — Я так сильно тебя люблю, что мне страшно, — сказал он. — Как будто я все испорчу одним неправильным вздохом. — Не получится, — сказал Хёнджин. — Мы все испортим вместе. Таков уговор. Сынмин нервно рассмеялся. — Романтично. — Заткнись. — Хёнджин притянул его к себе, так что Сынмин оказался полулежащим у него на груди, закинув ногу ему на бедро. Боль между ног Хёнджина пульсировала в такт его сердцебиению, напоминая о том, как безжалостно Сынмин его раздел. И он был этому рад. Рука Сынмина скользнула вниз, его пальцы коснулись следа от укуса на ключице Хёнджина. — Я оставил следы, — сказал он почти с удивлением. — Да. — Хёнджин запрокинул голову, обнажая горло. — Сделай это снова завтра. У Сынмина перехватило дыхание. Он наклонился, коснулся губами синяка, а затем спустился ниже и обхватил губами сосок Хёнджина, пока тот не затвердел под его языком. Хёнджин выгнулся, запустив пальцы во влажные волосы Сынмина. — Не сегодня, — прошептал Сынмин, уткнувшись ему в кожу. — Ты вымотался. — Это ты меня вымотал, — с нежностью поправил его Хёнджин. — Прими это. Сынмин улыбнулся — такой улыбкой, которая раньше была редкостью, а теперь стала его визитной карточкой. Он прижался к груди Хёнджина, положив ухо на его сердце. — Буду. Каждый день. Последовавшая за этим тишина не была пустой. Она была наполнена тяжестью почти утраченного, медленным зарождением чего-то нового. Хёнджин почувствовал, как сердце Сынмина бьется в унисон с его собственным, ровно и уверенно. — Эй, — сонно позвал Сынмин через некоторое время. — Помнишь, как мы делились наушниками в фургоне? Ты засыпал у меня на плече и пускал слюни. Хёнджин застонал. — Я не пускал слюни. — Пускал. Как щенок. — Сынмин переплел свои пальцы с его. — Я скучаю по этому. — Мы можем повторить, — сказал Хёнджин. — В любое время. Сынмин на мгновение замолчал. Затем сказал: — Я хочу говорить громко. О том, что я тебя люблю. Я хочу плохо скрывать это. Глаза Хёнджина защипало. Он чмокнул Сынмина в висок. — Тогда не скрывай. Я буду громко стонать. Сынмин усмехнулся ему в шею. — Романтик. — Твой романтик. Так они и уснули: переплетенные тела, остывающая кожа, легкая боль после секса, переходящая в нечто более мягкое. Нечто постоянное. Утром Сынмин просыпался первым. Он смотрел, как спит Хёнджин, проводил пальцами по оставленным им следам и ощущал пугающую, волнующую тяжесть своего тела. Он медленно и лениво целовал Хёнджина, пока тот не просыпался, и шептал ему на ухо: «Я люблю тебя», словно давая обещание, которое наконец готов сдержать. А Хёнджин улыбался, сонный и довольный, и притягивал его к себе. У них было время. Но было и это: грубое, грязное, но их собственное.