Под старой сливой.

В древности, когда горы были выше, а реки — полноводнее, жил на свете великий заклинатель. Яньлин Даожэнь — так звали его. Говорили, что он спустился с горы, где сама Бессмертная обучала учеников тайнам, неведомым простым смертным. Был он красив лицом, быстр умом и силен в заклинательствах, как никто в Поднебесной. Духи трепетали при его имени, демоны бежали прочь, заслышав шаги. Люди слагали о нем песни, главы орденов зазывали в гости, надеясь перенять хоть крупицу его мудрости. Но слава — скользкая дорога. Не выдержал Яньлин Даожэнь испытания славой. Возомнил себя выше неба, сильнее земли. Стал искать силы запретные, пути темные. И чем дальше уходил по ним, тем чернее становилась его душа. Бросил он служение людям, ушел в горы один, и пошли по округе слухи один страшнее другого: то ли путники пропадают на тех тропах, то ли заклинатели малые сгинули без следа. Долго терпели великие ордена. Долго закрывали глаза. А когда поняли, что Яньлин Даожэнь уже не человек вовсе, а чудовище, — собрали войско и пошли на него. Битва длилась три дня и три ночи. Горы содрогались, реки выходили из берегов. Много заклинателей полегло в той сече, но одолели они его, прижали к стене и покончили со злом навсегда. Так погиб Яньлин Даожэнь. Ибо нет такой силы, которая не обратилась бы во прах, если против нее встают честные сердца и светлые помыслы. Всякий, кто ищет легких путей и темных знаний, кончит так же — забвением и проклятием в устах потомков. Рассказчик замолчал, обвел взглядом притихшую толпу и довольно огладил бороду. Монетки уже звенели, падая в потертую шляпу у его ног. Кто-то вытирал слезы — так тронула история, кто-то качал головой, сокрушаясь о падении великого человека. Хорошая сказка. Правильная. Поучительная. Син стояла в тени навеса у чайной лавки. Позади, за крышами, угадывались золотые ворота Башни Кои. Син не оборачивалась. Она слушала не шевелясь, лицо не выражало ничего. Лишь если присмотреться — пальцы, сжимающие край рукава, побелели до костяшек. Мэй стояла за правым плечом, как всегда. Тоже слушала. Тоже молчала. Сказка кончилась. Толпа зашумела, задвигалась, расходясь. Дети побежали к лоткам со сластями, взрослые заговорили о своем. История великого заклинателя, павшего во тьму, осталась в прошлом, где ей и место. Син шагнула вперед. Она двигалась сквозь толпу, не расталкивая, не обгоняя — просто просачиваясь, как вода сквозь камни. Люди расступались сами, даже не замечая этого. Мимо протискивались двое торговцев с пустыми коробами за спиной. Один, с красным от натуги лицом, задел плечом девушку — и отшатнулся, будто наткнулся на холод. Дернул второго за рукав: — Глянь, чужеземка. Второй, худой и вертлявый, обернулся. Вечерний свет падал на странное синее платье, на гладкие волосы, собранные в высокую прическу, на длинный изогнутый меч у пояса. — Из Восходящего Солнца, дурак, — поправил худой со знанием дела. — Слыхал я, у них бабы с ножами ходят. За поясом. Вот так... Он сделал страшные глаза и чиркнул себя по горлу. Толстый икнул и попятился. — Да тише ты, — зашипел худой и потащил приятеля дальше, то и дело оглядываясь. Син уже не слышала их. Она остановилась у ног рассказчика. Серебряная монета громким звоном упала в шляпу, полную мелочи. Серебро за ложь. Это больше, чем сказка стоит. Но предок заслужил хотя бы такую цену. Рассказчик поднял глаза, открыл рот, чтобы поблагодарить щедрую госпожу, — и замер. Девушка смотрела на него. Не зло, не гневно, не печально. Просто смотрела темными глазами, в которых не отражались ни фонари, ни лица прохожих. И от этого взгляда старому Ли вдруг стало холодно. Взгляд невольно упал на изогнутый меч. — За что платишь, госпожа? — спросил он, сам не зная зачем. Девушка помолчала. Потом сказала тихо, ровно, без единой эмоции: — Хорошая сказка. И пошла прочь. Вторая женщина — тенью за ней. Старый Ли проводил их взглядом. Две фигуры в синем растворились в вечерней толпе, как не бывало. Он почесал затылок, сунул монету в карман и пожал плечами. Странные люди пошли в последнее время. --- Темнота переулка приняла её в свои объятия. Здесь было тише, только собственные шаги и дыхание Мэй за спиной. Да, хорошая сказка. Лживая. И такая правильная. Син выдохнула. Воздух в переулке был тяжёлым, сырым — пахло мокрой глиной и гнилью. Как в склепе. Вот почему она не нашла его имя в хрониках. Вот почему библиотеки орденов молчат, а списки учеников обрываются на Цансэ Саньжэнь. Его не просто забыли — его переписали. Сделали сказкой. Человек, который был первым учеником бессмертной, который сбежал со своей родины из-за клеветы на него — превратился в страшилку для детей. Цансэ Саньжэнь. Предок писал о ней тепло. «Младшая сестра по бою. Веселая, озорная, вечно нарушала правила — старший брат за голову хватался, а она смеялась. Любила подшучивать, особенно над теми, кто слишком серьезен. Говорила: «Жизнь коротка, надо успеть повеселиться».» Син перечитывала эти строки много раз. В детстве, в храме, когда другие дети играли за оградой, а она сидела в углу с пыльными свитками. Позже, в долгих переходах между орденами, при свете костра. Она хотела бы знать такую женщину — которая смеется, шутит, не боится нарушать правила. В храме все ходили с постными лицами. Жрицы говорили тихо, двигались плавно, никогда не повышали голос. Она привыкла, но внутри всегда оставалось место для той, другой — веселой, живой, настоящей. Она так хотела увидеть её. Поговорить. Рассказать, как жил ее предок. Узнать, как живет она. Быть может, Цансэ приняла бы ее, помогла бы советом, делом — или просто улыбнулась бы той самой улыбкой, о которой писал предок. Но судьба распорядилась иначе. Цансэ Саньжэнь погибла на ночной охоте вместе с мужем. Син узнала это в библиотеке Юньмэн Цзян. Три строки в хронике: «Цансэ Саньжэнь, ученица Баошань Саньжэнь. Погибла вместе с мужем Вэй Чанцзе. Остался сын, был определен в Юньмэн Цзян». И всё. Но слухи рассказали больше. В Пристани Лотоса имя Цансэ не жаловали. Син уловила это по обрывкам разговоров, по взглядам, которые бросали друг на друга адепты. Глава клана, Цзян Фэнмянь, в молодости питал к ней чувства. А она выбрала его друга, Вэй Чанцзе. Ушла с ним, родила сына. Потом погибла. А её сына — Вэй Усяня — глава забрал к себе. Жена главы, Юй Цзыюань, ненавидела мальчика. Говорили шепотом, думая, что чужеземка не понимает, но Син слышала. «Напоминание о том, кого муж любил больше», — говорили одни. «А может, этот отпрыск и вовсе бастард?» — добавляли другие. Позже в семье Цзян случился конфликт. Сын Цансэ покинул орден. А слухи становились всё грязнее. Син не знала, что правда, а что ложь. Но одно понимала точно: Цансэ Саньжэнь была. Она смеялась. Она жила. Она любила и была любима. А теперь в хрониках — три строки. Имя. Даты. И всё. Син молчала. Мэй сделала шаг вперед — впервые за весь вечер. Осторожно коснулась рукава госпожи. И замерла, не убирая руки. Син не обернулась. Но плечи её чуть опустились — будто этот безмолвный жест что-то отпустил внутри. Мэй убрала руку, но осталась рядом. Она всегда была рядом. Син остановилась у ворот постоялого двора, где сняла комнату на ночь. На мгновение замерла, глядя на закрытую дверь. Потом толкнула её. Завтра она продолжит путь.