Под старой сливой.

Син стояла в саду. Было тепло. Солнце пробивалось сквозь листву старой сливы, ложилось пятнами на траву. Где-то щебетали птицы, пахло цветами и свежестью — тем особенным запахом весны, который бывает только в детстве. Рядом сидел отец. Он что-то рассказывал — Син не слышала слов, только голос, низкий, спокойный, ласковый. Он смотрел на неё и улыбался, и в его глазах было столько тепла, что хотелось смотреть вечно. А напротив, на циновке, сидела мама. Она смеялась. Син не помнила её смеха. Никогда не могла вспомнить, сколько ни пыталась. Но сейчас — слышала. Легкий, звонкий, как колокольчик на ветру. Мама была красивая. Розовое кимоно, тёмные волосы, собранные в высокую причёску, тонкие пальцы, тянущиеся к пиале с чаем. Син смотрела на них и чувствовала, как в груди разливается тепло. Хорошо. Так хорошо, что хочется, чтобы это длилось вечно. Она повернулась к отцу, чтобы сказать что-то — и слова застряли в горле. Черты его лица расплывались, как отражение в воде, которую кто-то потревожил. Она попыталась вглядеться — но вместо глаз, носа, губ осталась только гладкая кожа. У отца не было лица. Гладкая кожа там, где должны быть глаза, нос, губы. Пустота. Син открыла рот, но крика не вышло. Она обернулась к матери. Мама лежала под сливой. Розовое кимоно распахнулось на груди. Из-под ткани расползалось пятно — тёмное, влажное, огромное. Оно росло прямо на глазах, заливая розовый цвет багровым. Лица матери тоже не было. Только гладкая кожа и открытый в беззвучном крике рот — дыра, чёрная, бесконечная. Син попятилась. Земля ушла из-под ног. Она падала. Син села на циновке, ловя воздух глухим, прерывистым вдохом — будто её только что выдернули из-под воды. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, по спине катился холодный пот. Она сжимала край одеяла так сильно, что побелели костяшки. Слива. Она снилась ей снова — старая, корявая, с ветвями, тянущимися к небу. И родители... Рядом уже была Мэй. Она не спала никогда — только дремала чутко, вполглаза, готовая вскочить в любой миг. Сейчас она уже сидела рядом, в руках — чашка с водой, тёплая, нагретая за пазухой. Син взяла, сделала глоток. Вода обожгла горло — нет, просто горло саднило, будто она кричала. Кричала ли? Мэй положила ладонь ей на спину. Тёплую, сухую, надёжную. И медленно, ритмично повела вверх-вниз, вдоль позвоночника. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Син дышала. Медленно. Глубоко. Сердце успокаивалось. Их взгляды встретились. Мэй не спрашивала. Она уже поняла. Син не ляжет. Бесполезно --- Рассвет застал Син у окна. Она сидела в полном облачении — волосы убраны, пояс затянут, катана и нефритовая подвеска на поясе. Будто и не ложилась. Будто и не было этой ночи. Мэй стояла у двери, готовая. Ждала. — Пройдусь, — сказала Син. Мэй кивнула. Шагнула к двери, чтобы выйти вместе. — Одна. Мэй замерла на мгновение. Взгляд — короткий, цепкий, оценивающий. Потом кивнула снова. Син вышла. --- Воздух с утра был холодным, прозрачным, колючим. Дышалось легко — слишком легко после ночной духоты кошмара. Син шла медленно, без цели. Просто ставила ногу за ногу, смотрела под ноги, на заиндевевшую траву, на камни, на собственную тень, тянущуюся следом. Где-то далеко колокол отзвонил утренний час. Голоса адептов доносились приглушённо — шли на занятия, в залы, в тишину. Син свернула на тропинку, уходящую в сторону от основного пути. Туда, где реже ходили, где можно было побыть одной. И остановилась. Перед ней росла слива. Старая, корявая, с тёмным шершавым стволом и голыми ветками, уходящими в серое небо. Без листьев, без цветов — зимняя, спящая, готовая ждать весны сколько потребуется. Син смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Слива. Как в том сне. Син стояла неподвижно. Ветки сплетались над головой, закрывая небо. Где-то далеко прокричала птица. --- Утро встретило Облачные Глубины инеем. Лань Сичэнь возвращался с утренней медитации. Дорожка от Зала Тишины вела мимо восточного склона, где даже в это время было малолюдно. Дышать холодно, но приятно — воздух чистый, колючий, прозрачный. Он остановился. Внизу, у старой сливы, стояла она. Госпожа Син. Одна. Без служанки. Она стояла неподвижно, глядя куда-то вдаль, на горы, покрытые первым снегом. Руки опущены, лицо спокойное — обычное её лицо, за которым никогда не угадать мыслей. Лань Сичэнь смотрел на неё и вдруг заметил то, чего не замечал раньше. Она замёрзла. Одежда на ней была та же, что и в первый день — синее платье, тонкое, не по сезону. Для дождливой осени ещё терпимо, но для утреннего мороза... Она не дрожала, не ёжилась, не прятала руки. Просто стояла, как стояла бы в храме — терпеливо, неподвижно, принимая холод как данность. Он вспомнил: у неё нет другой одежды. Она приехала в дорожном платье и все эти недели ходит в нём. Лань Сичэнь смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то — не жалость, нет. Что-то другое. Острое и тёплое одновременно. Он спустился вниз. Син услышала шаги, повернула голову. Увидела его — и ничего не изменилось в лице. Только глаза чуть дрогнули — может, узнавание, может, вопрос. — Цзэу-цзюнь, — сказала она ровно. Он остановился в шаге от неё. — Госпожа Син. Секунду помедлил. А потом сделал то, чего не планировал. Стянул с плеч плащ — тёплый, зимний, расшитый облаками — и накинул ей на плечи. Син замерла. Она не успела ничего сказать. Не успела отказаться. Не успела даже пошевелиться — только подняла на него глаза. Лицо не изменилось ни на йоту. Ни удивления, ни смущения, ни благодарности — ничего, что можно было бы прочесть. Но Лань Сичэнь уже научился её читать. В зрачках дрогнул свет. Совсем чуть-чуть. Так, что другой бы не заметил. Он выдержал этот взгляд ровно столько, сколько позволяли приличия. — В Гусу холодает, — сказал он. — Берегите себя. Поклонился — коротко, сухо — и пошёл прочь. Быстрее, чем обычно. Чтобы она не успела ничего сказать. Чтобы не передумать. Чтобы не остаться. Син смотрела ему вслед. Плащ на плечах был тяжёлым, плотным, пах... она втянула воздух, не сразу поняв, что делает. Ладан. Тот самый запах. Тёплый, смолистый, знакомый до боли. Запах храма, в котором она выросла. Запах утренних служб, долгих медитаций, холодных камней и тихих молитв. Раньше он ассоциировался с холодом, но сейчас — теплом. Согретый его телом. Син стояла неподвижно, глядя, как белая фигура удаляется по заиндевевшей дорожке. Она не понимала, что сейчас чувствует. Благодарность? Смущение? Что-то ещё, для чего в её языке не было названия? Сердце стучало ровно. Но странно — в груди было тесно. Пальцы сами собой сжали край плаща. Тёплый. Он пахнет ладаном. Она не знала, сколько простояла так. Может, минуту. Может, пять. Потом где-то вдали ударил колокол. Син вздрогнула, пришла в себя. Надо идти. Мэй скоро вернется. --- Гостевые покои. Час спустя Мэй открыла дверь и замерла. Госпожа сидела у окна в чужом плаще. Он был ей велик, рукава приходилось подворачивать. Лицо спокойное, как всегда. Но пальцы — пальцы гладили край расшитой ткани, будто сами собой. Мэй закрыла дверь, поставила поднос с завтраком. Госпожа не обернулась. Мэй села напротив, посмотрела на плащ. Потом на госпожу. Замерла на одно мгновение. Госпожа подняла на неё глаза. Их взгляды встретились. Мэй смотрела на плащ. На вышитые облака. На белую ткань, слишком дорогую, слишком чужую, слишком... личную. Потом перевела взгляд на Госпожу. Она смотрела на неё с вопросом. Не оправдывалась, не объяснялась. Мэй кивнула. Чуть заметно. Почти неуловимо. И выдохнула — едва слышно, одними уголками губ. Подвинула завтрак ближе. Взяла палочки. Ни одного слова. Ни одного вопроса. Тишина. Син принялась за еду. Горячий рис наполнял желудок, отдавая теплом. Син было хорошо. Правда хорошо.