Под старой сливой.

Прошла неделя. Снег за это время успел выпасть, растаять и выпасть снова. Облачные Глубины то утопали в белом, то стояли в серой слякоти, то снова покрывались инеем. Зима никак не могла определиться. Син сидела в библиотеке, как всегда. Свитки о тёмном пути она теперь не прятала — за неделю никто сюда не заходил, кроме неё. Вэй Усянь после той первой встречи больше не появлялся — может, нашёл свои свитки о талисманах, может, уехал со вторым молодым господином Лань на очередную охоту. Она читала одна. За окном серело утро. Где-то далеко ударил колокол — редкий, тревожный звон, не похожий на обычный. Син подняла голову. Колокол бил снова. И снова. Тревога. Она отложила свиток. --- Главная площадь. Син вышла из библиотеки и замерла. По площади бегали люди. Не ходили — бегали. Адепты в белых одеждах, старшие. Все куда-то спешили, переговаривались на ходу, лица у многих были бледные. Син посторонилась, прижимаясь к стене. Мимо пробежал слуга с круглым лицом, кажется, его звали Сяо Чжан — тот самый, что приносил завтрак. Син окликнула его: — Что случилось? Он обернулся, узнал её. Помедлил секунду. — Адепт пропал, — выпалил он. — Вторые сутки не возвращается с ночного дежурства. И убежал. Син смотрела ему вслед. Пропал адепт. Она постояла ещё немного, глядя на суету. Потом развернулась и пошла к гостевым покоям. --- Мэй уже знала. Когда Син вошла, она сидела у окна с бумагой в руках. Подняла глаза, протянула лист. «Су Миньшань. Девятнадцать лет. Дежурил у западных ворот третью ночь назад. Утром не вернулся. Ищут — не нашли.» Син читала, и внутри разрасталось холодное, липкое чувство. Девятнадцать лет. Её ровесник. В большом ордене, где все друг друга знают, где правила и порядок, где каждый шаг записан, — пропал человек. За окном всё так же суетились люди. --- Вечер. Кабинет Лань Сичэня. Лань Сичэнь сидел за столом и смотрел на карту. Перед ним стояли Лань Ванцзи, Вэй Усянь и несколько старших адептов. Лань Цижэнь застыл у окна, скрестив руки на груди. — Вторые сутки, — сказал Лань Сичэнь тихо. — Следов нет. — Мы обошли всё в радиусе десяти ли, — отозвался один из адептов. — Ни крови, ни вещей, ничего. — Может, ушёл сам? — предположил другой. — Су Миньшань всегда был… себе на уме. Держался особняком. — Ушёл — и даже записки не оставил? — Вэй Усянь хмыкнул, но в голосе не было веселья. — Без вещей, без оружия? Пешком по снегу? Все замолчали. Лань Ванцзи стоял неподвижно, но взгляд его был напряжён. — Гуль? — спросил он коротко. — Не похоже, — ответил Лань Сичэнь. — Гули оставляют следы. Здесь — ничего. — Тогда что? Тишина. Лань Сичэнь потёр переносицу. — Я не знаю, Ванцзи. Но если за эти сутки мы не нашли даже следа... Он не договорил. Все поняли. В углу Лань Цижэнь молчал, но пальцы его сжимали рукав так, что побелели костяшки. --- Утро. Главная площадь. Син стояла в тени колонны и слушала. Адепты собирались группами, перешёптывались. До неё долетали обрывки: — ...Су Миньшань? Кто это вообще? — …это тот, кто подражал второму Нефриту Лань? — …он самый, который еще и раздражался, когда ему на это указывали... — ...всегда один, молчаливый такой… — …говорят, он был спокоен перед дежурством… — ...а может, это Вэни? — ...вечно они так. Не могут решить свою проблему — скидывают на нас.... — ...как тот бездонный омут в озере Цайи... — ...тише ты, не при главе же... Син слушала, не оборачиваясь. Правила Гусу Лань запрещали распространять слухи. Но, кажется, запрет не мешал им обсуждать каждого, кто не вписывался в привычные рамки. Впрочем, если уж они нарушают одно правило, оставалось надеяться, что хотя бы второе — «не лги» — соблюдают. Су Миньшань. Последний раз его видели перед самым рассветом три дня назад — он шёл вдоль стены, как обычно. Больше никто ничего не видел. Син стояла и слушала, и внутри росло странное чувство. Она не знала этого человека. Никогда не видела. Но... — Госпожа Син. Она обернулась. Лань Сичэнь стоял в двух шагах. Он выглядел усталым — под глазами тени, складка между бровей глубже обычного. Но смотрел на неё тепло. — В Гусу Лань пока не спокойно. Лучше возвращайтесь в гостевые покои. Син молчала. И кивнула. Она не стала спорить и вернулась к себе. --- Гостевые покои. Вечер. Мэй вернулась, когда уже стемнело. Син сидела у окна, глядя на снег. Обернулась на звук шагов. Мэй закрыла дверь, подошла, села напротив. Достала бумагу. «Нашли сегодня днем. У западных ворот. Завален сугробом. Тело целое. Ни ран, ни крови.» Син перечитала дважды. — Где тело сейчас? «В Зале Поминовения. Завтра похороны.» — А расследование? Мэй покачала головой. Написала: «Несчастный случай. Второй господин Лань играл призыв — душа не отозвалась. Все согласны.» Син отложила лист. Несчастный случай. Адепт замёрз до смерти. Всё правильно. Объяснимо. Обыденно. Мэй убрала посуду. Син легла. Светильник погас. Сон не шёл. Что-то было не так. Она не знала что. Но внутри засело предчувствие — липкое, тяжёлое, как второй слой кожи. --- Син не знала, зачем идёт. Она не имела права входить. Чужеземка, гостья, не принадлежащая ордену. Её никто не звал. Но она шла. У входа Зала Поминовения стояли двое адептов. Увидели её, переглянулись. Один шагнул вперёд, преграждая путь. — Сюда нельзя, госпожа. Син остановилась. — Я знаю. Она не уходила. Стояла и смотрела на закрытую дверь. — Госпожа... — Пусть войдёт. Голос сзади. Син обернулась. Лань Сичэнь стоял в двух шагах. Бледный, осунувшийся, под глазами тени — видно, не спал все эти дни. Но смотрел на неё тепло. Устало. И ещё — в его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Потеря? — Цзэу-цзюнь, — поздоровалась Син. Лань Сичэнь кивнул в ответ. — Вы что-то хотели? Син не знала, как сказать, но она хотела помочь ему. — Я слышала, что тело нашли. Сичэнь замер, но кивнул. — Могу я осмотреть тело? Вопрос был неожиданный, но Лань Сичэнь не смог найти аргумента отказать. Он не спрашивал, зачем. Не требовал объяснений. Син подумала, что, может быть, он сам не верит в «несчастный случай». Просто не может этого показать. Лань Сичэнь открыл дверь и жестом пригласил войти. Син шагнула внутрь. --- Внутри было холодно. На каменном возвышении лежал мужчина. Молодой, едва за двадцать. В белых одеждах адепта. Лицо спокойное, будто спал. Ни следа боли, ни страха, ни борьбы. Син подошла ближе. Остановилась в шаге. Смотрела. Обычное лицо. Ничем не примечательное. Такие не запоминаются. Тело было целым. Ни ран, ни крови. Только синева под ногтями — чуть заметная, если знать, куда смотреть. Всё выглядело так, будто он умер от холода. Объяснимо. Но почему же тогда внутри не утихало? — Можно? Лань Сичэнь кивнул. Син медленно, осторожно, протянула руку. В Дунъине она делала это часто. В Цзянху — ни разу. Полгода перерыва. Пальцы дрожали. Она замерла на мгновение — собираясь с мыслями, с дыханием, с собой. И, перекрывая дыхание, позволила холоду подняться из живота. Совсем чуть-чуть. Настолько, чтобы никто не почувствовал. Лань Сичэнь стоял в трёх шагах — если заметит хоть всплеск Инь, вопросов не оберёшься. Коснулась лба. Вспышка. Темнота. Холод. Ночь. Тропа у западных ворот. Луна спряталась за тучами. Ветер шевелит ветки. Она видит чужими глазами. Су Миньшань идёт вдоль стены. Всё тихо. Спокойно. Ещё немного — и смена закончится. Вдруг мертвую тишину нарушил до боли знакомый голос. — А-Шэ, — позвала она. — Сынок, иди сюда. Он пошёл. Не мог не пойти. Она звала его — та, кого он не помнил уже давно, та, что осталась в далёкой деревне, та, что верила в него, когда никто не верил. — Мама, — прошептал он, шагая в темноту. — Как... Откуда ты здесь? Тьма сгустилась впереди. Не тень. Не туман. Что-то живое. Оно просто было — и от него невозможно было оторвать взгляд. — Иди ко мне, — сказала мать. Но голос шёл уже не из темноты. Он шёл отовсюду. Су Миньшань хочет закричать — не может. Хочет бежать — не может. Тьма накрывает его. Син пошатнулась, и мир погас. --- Она очнулась на холодном полу. Над ней склонялись лица — Лань Сичэнь, кто-то ещё. Голоса доносились будто сквозь воду. — ...в себя приходит... — ...осторожнее, положите... Она попыталась открыть глаза. Веки были тяжёлыми. Кто-то подхватил её, понёс. Шаги, голоса, холодный воздух — всё смешалось. Син провалилась в темноту. Но прежде чем тьма сомкнулась полностью, она почувствовала — руки. Чьи-то сильные, осторожные. Её подняли, прижали к груди. И запах. Тёплый, смолистый, знакомый. Ладан. Запах храма. Она снова ребёнок. Ей двенадцать. Холодный пол в зале для тренировок, циновка пахнет соломой, а в воздухе — тот самый ладан. Сенсей стоит напротив, руки скрещены на груди. — Ты самоуверенна, — говорит он ровно. — Бросаешься вперёд, будто терять нечего. Но стоит бою закончиться — и ты теряешься. Не знаешь, куда дальше. Она молчит. Пальцы сжимают катану. — Ты не умеешь говорить. Молчишь, когда нужно объяснить. И говоришь, когда лучше промолчать. Пауза. — Противоречишь сама себе. Сегодня одно, завтра другое. Ещё пауза. Дольше. — И ты не ценишь жизнь. Ни свою. Ни чужую. Слова бьют, как удары. Она не отвечает. Не может. Сенсей не знает — или делает вид, что не знает. — Продолжаем. --- Тренировка заканчивается поздно. Син идёт в свою комнату, падает на циновку. Мэй уже здесь — сидит у стены, лицом к двери. Не спит. Никогда не спит. Син закрывает глаза, но сон не идёт. Она думает о смерти. Раньше в доме было шумно. Мать напевала, отец перекладывал бумаги, за стеной скрипела телега. Теперь — тишина. Такая, что слышно, как падает снег за окном. Смерть — это когда человек был — и его нет. Не как уйти в другую комнату. А совсем. Даже шагов не слышно. Даже дыхания. Мама с папой не вернутся. Син знает это. Она поворачивает голову, смотрит на Мэй. Единственную, кто остался. С Мэй всегда тихо. Но эта тишина — особенная. В ней есть дыхание, есть тепло, есть то, что не нужно выражать словами. Если Мэй уйдёт, тишина станет другой. Пустой. Настоящей. Син закрывает глаза. Лучше не привязываться. Тогда эта тишина не будет такой громкой.