Дети без адреса

Поздняя весна заглядывала в окно спальни детского дома — за мутными стёклами, чуть запотевшими от ночной прохлады, едва заметно колыхались ветви молодой берёзы. Её первые клейкие листочки ловили последние лучи заката, окрашивая комнату в мягкие персиковые тона, которые постепенно сменялись сумеречной синевой. В воздухе витал тонкий аромат цветущей сирени — где‑то за зданием, у забора, рос старый куст, и ветер доносил его сладкий, чуть терпкий запах через приоткрытую форточку. Кевин тихо пробрался в спальню, стараясь не шуметь. Он ступал босыми ногами по холодному полу, едва слышно скрипевшему в некоторых местах, и осторожно обошёл пару разбросанных игрушек — кто‑то из младших забыл убрать их перед сном. В комнате было тихо, лишь изредка раздавалось чьё‑то сонное дыхание да поскрипывание старых кроватей. Сиэло уже спал. Он лежал на узкой койке у окна, свернувшись калачиком, — без одеяла и без одежды, как обычно. Кевин знал его привычку: днём альбинос мог заснуть при любом шуме, в самой неудобной позе, но ночью ему мешала любая ткань, любое прикосновение к коже. Сейчас его бледная, почти фарфоровая кожа казалась ещё светлее в полумраке, а белоснежные волосы разметались по подушке, словно тонкая паутина. Длинные ресницы отбрасывали тени на щёки, а губы чуть подрагивали во сне — будто он что‑то шептал, но слова растворялись в тишине. К груди Сиэло крепко прижимал своего старого зайчика — потрёпанного, с чуть порванным ухом, но всё ещё милого. Игрушка была ему дороже любых сокровищ: он брал её с собой везде, даже когда выходил во двор, и никогда не ложился спать без неё. Кевин улыбнулся, глядя на эту картину. Он подошёл ближе, осторожно приподнял край тонкой простыни — она лежала с краю кровати, будто Сиэло отшвырнул её ещё в начале ночи — и тихо прилёг рядом. Кровать была узкой, но они давно привыкли: Кевин прижался к спине Сиэло, обнял его за плечи, и тот, даже не просыпаясь, чуть подвинулся, подстраиваясь под тепло друга. В комнате пахло старым деревом, немного пылью и чем‑то неуловимо детским — тем особым запахом, который бывает только в спальнях, где спят много ребят. Где‑то вдалеке лаяла собака, а из открытого окна доносилось стрекотание сверчков — первые звуки наступающего лета. Кевин закрыл глаза, вслушиваясь в ровное дыхание Сиэло. Он знал, что скоро тоже уснёт — так, как умел только рядом с ним: спокойно, без тревог, чувствуя, что он не один. Они перестали считать себя просто друзьями. В этом детском доме, где каждый был сам за себя, а тепло приходилось искать в укромных уголках и случайных улыбках, они нашли друг друга — и решили, что теперь они братья. Не по крови, а по сердцу. И это было важнее любых формальных связей. Разбудила их воспитательница — громко, резко, без всякой деликатности. Она вошла в спальню, словно порыв холодного ветра, и тут же начала кричать на всю комнату: — Вставать! Живо! Кто ещё дрыхнет — получит наряд на уборку двора на всю неделю! Её голос, высокий и пронзительный, разрезал утреннюю тишину, как нож. Она ходила между кроватями, трясла за плечи самых сонных детей, дёргала за ноги тех, кто пытался притвориться спящим, громко хлопала в ладоши у чьих‑то ушей. — Ну‑ка, подъём! — продолжала она, не сбавляя тона. — Солнце уже высоко, а вы всё валяетесь! Кто не встанет сейчас — останется без завтрака! Кевин и Сиэло уже давно привыкли к таким пробуждениям. Они вздрогнули одновременно, но не удивились — просто медленно разлепили глаза, привыкая к яркому свету, пробивавшемуся сквозь занавески. В комнате поднялся шум: кто‑то зевал, кто‑то ворчал, кто‑то начинал торопливо одеваться, боясь опоздать и попасть под горячую руку. Воспитательница дошла до их кровати, остановилась на мгновение, окинула взглядом двух мальчишек, прижавшихся друг к другу, и, не дотрагиваясь до Сиэло, громко приказала: — Вставайте, оба! И чтобы через пять минут были в столовой, ясно? С этими словами она развернулась и пошла дальше, постукивая каблуками по полу. Звук её шагов отдалялся, смешиваясь с гомоном просыпающихся детей и скрипом расшатанных кроватей. Кевин сел, потёр глаза и посмотрел на альбиноса. Тот медленно приподнялся, всё ещё сонно моргая, но в глазах уже читалась привычная отстранённость. Кевин давно замечал, что с воспитательницей и другими взрослыми у Сиэло особые отношения. Он их… не то чтобы боялся — скорее, терпеть не мог. Игнорировал, будто они были пустыми местами, невидимками. Кевин не мог понять, как у него сформировалось такое восприятие. Может, дело в его прошлом? В том, чего Кевин не знал и о чём Сиэло никогда не рассказывал? Может, он видел взрослых лишь как потенциальных предателей, которым нельзя доверять? Тех, кто бросил его на произвол судьбы в этом приюте, кто не пришёл за ним, не забрал, не полюбил так, как должны любить родители? Может, каждый строгий окрик, каждый равнодушный взгляд, каждая несправедливость, которую он пережил, складывались в его сознании в один большой барьер — стену, за которой он прятал себя настоящего? Обычно альбинос просто игнорировал взрослых. Молча отворачивался, уходил в себя, делал вид, что не слышит, не видит, не замечает. Но если что‑то уж очень сильно капало ему на нервы — будь то назойливые вопросы, попытки заставить что‑то сделать силой или просто слишком грубое прикосновение, — можно было только посочувствовать воспитательницам и учителям. Однажды одна из них, пытаясь разбудить Сиэло утром, слишком сильно дёрнула его за волосы. Он тогда резко повернулся и, не открывая глаз, впился зубами в её руку — не со зла, а инстинктивно, как загнанный зверёк. Укус получился довольно сильным: на коже остался след, а воспитательница вскрикнула и отпрянула. С тех пор она обходила его кровать стороной, а остальные, узнав историю, старались не трогать Сиэло без крайней необходимости. Кевин вздохнул, накинул рубашку и посмотрел на друга. — Опять она орёт. — Да, — так же тихо ответил Сиэло, не поднимая глаз. — Но это не про нас. Мы уже встали. Он произнёс это спокойно, без эмоций, но Кевин почувствовал, как внутри друга снова напряглась какая‑то струна — та самая, что заставляла его держаться на расстоянии от всех, кто носил звание «взрослый». Кевин молча положил руку ему на плечо, слегка сжал — просто чтобы напомнить: «Я здесь. Я не такой». Ещё одной странностью Сиэло была его привычка мыться по утрам. Вечером он упорно отказывался идти в душ, аргументируя это просто и логично: — Зачем спешить вечером? Все туда бегут, толкаются, кричат… А утром ванная свободна. Можно спокойно помыться, никто не торопит. Кевин уже привык к этому ритуалу и даже находил в нём что‑то успокаивающее — как будто начало дня обретало чёткую, предсказуемую форму. В то утро всё шло, как обычно. После грубого побуждения воспитательницы ребята зашевелились, заскрипели кроватями, зашуршали одеждой. Кто‑то бежал в туалет, кто‑то умывался над раковиной в спальне, кто‑то спорил из‑за последней чистой тряпки для вытирания лица. Сиэло терпеливо ждал у своей кровати, пока поток детей схлынет, а коридоры и санузлы опустеют. Он сидел на краю матраса, обхватив коленки руками, и смотрел в окно — туда, где за стеклом розовело небо, обещая ясный весенний день. Когда шум в коридоре стих, а голоса отдалились в сторону столовой, Сиэло поднялся. Он взял своё старое полотенце — выцветшее, с обтрёпанными краями, явно давно не видевшее стирки, — и аккуратно развернул его, будто готовился к какому‑то важному обряду. Ткань была грубой на ощупь, местами протёртой до дыр, но Сиэло относился к нему бережно, как к чему‑то ценному. — Пойдём? — тихо спросил он у Кевина. — Конечно, — кивнул тот. — Я зубы почищу, подожду тебя. Сиэло кивнул в ответ и, босиком ступая по холодному полу, направился к двери. Кевин пошёл следом. Они прошли по длинному коридору, где пахло мылом и влажной шваброй — видимо, уборщица уже начала свой утренний обход. Двери санузлов были открыты, свет из окон падал на кафельный пол, рисуя на нём светлые квадраты. Сиэло зашёл в душевую, повесил полотенце на крючок у входа и на мгновение замер, прислушиваясь к тишине. Здесь было спокойно: ни криков, ни толчеи, ни чьих‑то торопливых окриков. Только где‑то капала вода из плохо закрытого крана — кап… кап… — и этот звук казался почти музыкальным в утренней тишине. Кевин тем временем занял место у раковины. Он выдавил пасту на щётку и начал чистить зубы, поглядывая в зеркало. В отражении он видел, как Сиэло зашёл под душ и включил воду. Струи зашумели, застучали по кафелю, а силуэт друга за матовой занавеской стал расплывчатым, туманным. Сиэло стоял под тёплой водой долго — не торопясь, вдумчиво. Он тёр руки, шею, лицо, смывал с себя остатки сна, будто очищал не только тело, но и мысли. Его движения были плавными, почти медитативными: он не спешил, не дёргался, не оглядывался на дверь в ожидании окрика. Здесь, в этой утренней тишине, он наконец мог быть самим собой. Кевин закончил с зубами, прополоскал рот и подошёл ближе к занавеске душевой. В голове вдруг вспыхнула шуточная идея — такая внезапная и заманчивая, что он не смог ей противостоять. Он замер на мгновение, прислушиваясь к шуму воды и тихому дыханию альбиноса за матовой тканью. Потом выждал ещё пару секунд, стараясь сдержать рвущуюся наружу улыбку, и резко дёрнул занавеску в сторону, схватив Сиэло сзади, — пальцы ухватили мокрую кожу на плече и часть волос на затылке. Он хотел напугать друга, ожидал вскрика, возмущённого «Кевин, ну сколько можно?!» или хотя бы сердитого шипения. Но вместо этого получил мощную струю воды прямо в лицо. Сиэло, хоть и выглядел ещё сонным, с полуприкрытыми сиреневыми глазами, отреагировал мгновенно — машинально взмахнул рукой, отбрасывая воду в сторону неожиданного нарушителя спокойствия. А потом, заметив, кто это, слегка улыбнулся — не зло, а как‑то по‑доброму, почти лукаво. — Ах так?! — рассмеялся Кевин, отступая на шаг, но тут же снова наклоняясь вперёд. — Значит, война? Он зачерпнул ладонью собравшуюся на полу воду и брызнул в ответ. Сиэло хохотнул — коротко, непривычно звонко — и принялся обрызгивать его уже целенаправленно: то ладонью, то струёй из шланга, то просто встряхивая мокрыми волосами. Они забрызгали всё вокруг: кафельный пол стал скользким и блестящим от воды, капли разлетелись по стенам, попали на раковину и зеркало, даже на полку с чьими‑то зубными щётками. Кевин, пытаясь увернуться от очередного залпа, поскользнулся на мокром полу и едва не упал — лишь в последний момент ухватился за край раковины. Но равновесие всё равно потерял и плюхнулся на корточки, чуть не ударившись локтем. Сиэло тут же перестал брызгаться и поспешил на помощь: — Кевин! Ты в порядке? — он протянул руку, пытаясь помочь другу подняться. Но из‑за того же мокрого пола его собственные ноги поехали в сторону. Он не успел среагировать — потерял опору и с коротким «Ой!» плюхнулся рядом с Кевином, чуть не задев головой стенку душевой. Оба замерли на мгновение, глядя друг на друга, а потом разом расхохотались. Смех звучал громко, искренне, почти по‑детски — такой редкий в стенах детского дома, где чаще слышались окрики, споры и усталое бормотание. Кевин вытер воду с лица, откинул прилипшую ко лбу прядь и посмотрел на Сиэло. Тот сидел рядом, мокрый насквозь, с прилипшими к лицу волосами, и смеялся. В этот момент его глаза казались ярче, а лицо — моложе и живее, чем обычно. — Ну и дела, — выдохнул Кевин, всё ещё посмеиваясь. — Влетит же нам потом… — Да уж, — Сиэло тоже вытер лицо, но улыбка не сходила с его губ. — Воспитательница увидит этот потоп — нам конец. — Зато весело было, — Кевин подмигнул. — И ты, оказывается, можешь так смеяться. Я думал, ты только вздыхать умеешь. — Просто… редко бывает повод, — Сиэло чуть смутился, но всё равно улыбался. — А с тобой… как‑то легче. Они ещё немного посидели на полу, оглядывая последствия своей шалости. Вода блестела на кафеле, стекала ручейками к стоку, капли переливались на свету. — Ладно, — Кевин поднялся, осторожно нащупывая опору, и протянул руку Сиэло. — Давай убирать это море. Пока кто‑нибудь не пришёл и не устроил нам «весёлое» утро по полной программе. — Согласен, — Сиэло ухватился за его ладонь, встал рядом. — Но знаешь… это было здорово. — Вот и отлично, — Кевин хлопнул его по плечу. — Значит, будем иногда так «умываться». Они огляделись в поисках чего‑нибудь, чем можно было бы убрать воду с пола. В углу, за раковинами, нашлись старые тряпки — скомканные, свалявшиеся, пропахшие чем‑то резким и противным, будто их годами использовали для самых разных нужд и никогда толком не стирали. Кевин поморщился, подбирая одну из них: — Фу, ну и вонь… Но выбирать не приходится. Сиэло взял другую тряпку и, стараясь не вдыхать запах, присел на корточки, чтобы вытереть лужу у своих ног. Кевин последовал его примеру. Они начали собирать воду, старательно протирая кафель, но быстро поняли, что дело идёт из рук вон плохо: тряпки не впитывали влагу, а размазывали её, оставляя после себя странные тёмные следы. — Да что ж такое, — проворчал Кевин, разглядывая разводы на полу. — Мы не убираем, а только пачкаем! — Может, просто… ещё раз пройтись? — неуверенно предложил Сиэло, но уже через минуту его лицо исказилось. Он машинально потёр ладонь о ладонь, потом взглянул на кожу и замер. Ладони покраснели, покрылись мелкой россыпью пятен. Сиэло провёл пальцами по ступне — та тоже была раздражённой, горячей на ощупь. Он осторожно потрогал место на бедре, куда пришелся недавний шлепок при падении, — и там кожа покраснела, слегка припухла. — Кевин… — тихо позвал он, и в голосе прозвучала тревога. — У меня что‑то чешется. И краснеет. Кевин обернулся, бросил взгляд на руки друга, потом на свои — его кожа пока выглядела нормально, но он тут же вспомнил, как Сиэло всегда был чувствительнее к разным вещам. — О, нет… — выдохнул он. — Ты что, на эту дрянь аллергик? — Похоже, да, — Сиэло сглотнул. — И ещё я пару раз шлёпнулся на пол… вот тут, — он осторожно коснулся ягодицы, поморщившись. — И там тоже всё красное. Он поднялся, стараясь не показывать, как ему неприятно, но пальцы непроизвольно сжимались и разжимались — зуд становился сильнее. Кевин бросил злополучную тряпку в угол и подошёл ближе. — Надо показать это Жанне, — решительно сказал он. — Она же медсестра, она что‑нибудь придумает. — Но тогда она спросит, как это получилось, — Сиэло опустил глаза. — И мы выдадим всё… — А если не покажем, будет хуже, — возразил Кевин. — Ты же видишь, как у тебя кожа реагирует. Может, ещё пухнуть начнёт или ещё что. Нет, надо идти к ней. И честно всё рассказать. Сиэло помолчал, глядя на свои покрасневшие ладони. Он не любил привлекать внимание взрослых, не хотел, чтобы его жалели или читали нотации. Но зуд становился всё сильнее, а раздражение на коже выглядело всё тревожнее. — Ладно, — наконец произнёс он. — Пойдём к Жанне. Но… может, скажем, что просто упали в душе? Что не заметили, как наступили на какую‑то химию? — Попробуем, — кивнул Кевин. — Но если она догадается… — Тогда будем отвечать, — Сиэло слабо улыбнулся. — Зато я хотя бы перестану чесаться. Кевин хмыкнул: — Вот и правильно. Главное — ты в порядке. А остальное как‑нибудь уладим. Они выскользнули из ванной. Сиэло оставлял за собой мокрые следы босых ног на холодном кафеле коридора. Он старался успеть за быстрыми шагами Кевина. Его волосы, длинные и белоснежные, прилипли к спине и плечам, с кончиков капала вода. — Быстрее, — поторопил Кевин, оглядываясь. — Сейчас все вернутся с завтрака, и нас точно поймают. Они почти бегом добрались до спальни. Сиэло замер у своей кровати, растерянно озираясь: — Где моя одежда?.. Я точно её тут оставил… Кевин начал осматривать пространство вокруг: проверил под кроватью, на стуле, даже заглянул на полку над изголовьем. — Может, ты её куда‑то засунул? — предположил он. — Не помню… — альбинос провёл рукой по мокрым волосам, оставляя на лбу блестящую полосу. — Вчера вечером я её снял и… Они обыскали всё вокруг, перевернули пару подушек, отодвинули ящик тумбочки. Время шло, а одежда так и не находилась. Где‑то вдалеке уже слышались голоса ребят, возвращающихся из столовой, — смех, топот ног, обрывки разговоров. — Под матрасом! — вдруг осенило Кевина. — Ты же иногда туда что‑то прячешь, чтобы не украли. Сиэло метнулся к кровати, приподнял матрас и, к своему облегчению, обнаружил там футболку и шорты. Он торопливо натянул одежду — футболка оказалась надета задом наперёд, но времени исправлять это уже не было. — Всё, идём! — Кевин схватил его за руку. — Быстрее, пока никто не зашёл! Они выбежали из комнаты, но не успели друзья сделать и пяти шагов, как столкнулись с самой старшей воспитательницей — высокой, сухопарой женщиной с пронзительным взглядом и седыми волосами, собранными в тугой пучок. Она замерла, окинув их быстрым, цепким взглядом — и этого мгновения хватило, чтобы всё понять. — Так, — произнесла она низким, властным голосом, скрестив руки на груди. — И что это мы тут делаем в таком виде? Кто последним был в душевой? Сиэло невольно сделал шаг назад. Он молчал, опустив глаза, и только пальцы его слегка дрожали. Кевин почувствовал, как друг напрягся рядом, и поспешил вмешаться: — Мы… просто… — он запнулся, лихорадочно подыскивая объяснение. — Сиэло поскользнулся в душе, упал, немного разлил воды… — «Немного»? — воспитательница приподняла бровь. — Я только что прошла мимо душевой — там такой потоп, будто кто‑то решил устроить бассейн. И эти следы на полу… — она кивнула на мокрые отпечатки. — Вы что, там купались? Кевин сглотнул. Он знал, что врать бесполезно — она видела всё слишком ясно. Сиэло всё так же молчал, глядя в пол, и Кевин почувствовал, что должен взять вину на себя: — Это я виноват. Я его напугал, он от неожиданности плеснул водой, ну и… вышло, что вышло. Но воспитательницу, похоже, не устроил такой ответ. Её губы сжались в тонкую линию, а глаза сверкнули холодным, неумолимым огнём. — «Напугал», — повторила она с явным презрением. — Вы устроили потоп в душевой, нарушили порядок, а теперь пытаетесь оправдаться детской шалостью? Не выйдет. Она резко шагнула вперёд, схватила обоих за уши — жёстко, больно, так, что Кевин невольно зашипел, а Сиэло вздрогнул, но не издал ни звука. — Идёмте, — приказала она. — Посмотрим, как вы будете шутить после. Они шли за ней по длинному коридору, мимо дверей спален и классов. Ребята, встречавшиеся на пути, замирали и смотрели им вслед — кто‑то с сочувствием, кто‑то с любопытством, а кто‑то и с едва скрытой радостью, что на этот раз досталось не им. Сиэло шёл, стиснув зубы, стараясь не показывать боль от хватки на ухе, а Кевин, хоть и чувствовал ту же боль, всё равно искоса поглядывал на друга — убедиться, что тот держится. Комната для наказаний находилась в дальнем крыле здания — небольшое помещение с голыми стенами, лавкой вдоль одной из них и шкафчиком в углу, где хранились «инструменты» для воспитания. Воспитатель толкнула дверь, втолкнула мальчиков внутрь и громко хлопнула ею за спиной. — Садитесь, — она указала на лавку. — И ждите. Они сели рядом, плечом к плечу, как всегда. Кевин незаметно коснулся рукой локтя Сиэло — мол, держись. Тот чуть заметно кивнул в ответ. Через несколько минут дверь снова открылась. В комнату вошли ещё несколько ребят, которых оторвали от завтрака и привели сюда в качестве «зрителей» — так было заведено: наказание должно было стать уроком для всех. Воспитательница достала розги — тонкие, гибкие прутья, уже не раз использованные. Она взмахнула ими в воздухе, и звук получился резким, хлестким, будто удар кнута. — Кто начал? — спросила она, глядя на Кевина. — Я, — твёрдо ответил тот. — Я первый начал. — Хорошо. Тогда начнём с тебя. Кевин встал, снял рубашку и наклонился над лавкой. Удары посыпались один за другим — резкие, жгучие, оставляющие красные полосы на коже. Он стискивал зубы, чтобы не застонать, и считал про себя: «Раз… два… три…» Когда очередь дошла до Сиэло, Кевин поднял голову и посмотрел на него. Тот стоял бледный, с плотно сжатыми губами, глаза его были сухими, но в них читалась не столько боль, сколько упрямое, молчаливое сопротивление. Удары сыпались на его оголённую спину, а он не издавал ни звука — только пальцы сжимались и разжимались, будто цепляясь за что‑то невидимое. Кевин знал, что сейчас происходит нечто худшее, чем просто боль от розг. Кожа Сиэло и так уже горела от аллергии, неприятное чувство на ладонях, ступнях и ягодицах наверняка усиливалось от каждого удара. Он получил вдвойне: сначала химическое раздражение от тряпок, теперь — физическое наказание. Когда всё закончилось, воспитательница строго оглядела всех присутствующих: — Пусть это будет уроком. Порядок есть порядок. Нарушаете — отвечаете. А теперь — по местам. Ребята молча вышли, переглядываясь и перешёптываясь. Кевин быстро накинул рубашку, подошёл к Сиэло и помог ему одеться. Тот слегка покачнулся, но устоял на ногах. — Ты как? — тихо спросил Кевин. — Нормально, — прошептал Сиэло. Голос его чуть дрожал, но он старался держаться. — Просто… немного жжёт. Кевин сжал губы, глядя на друга. Он видел, как тот бледен, как подрагивают его пальцы и как он невольно морщится при каждом движении. Завтрака им теперь точно не видать: из комнаты для наказаний нельзя было выйти до разрешения — дверь просто запирали щеколдой с другой стороны, и дети оставались там, пока воспитатель не сочтёт нужным их выпустить. Альбинос медленно опустился на лавку, прижался плечом к холодной стене. Его длинные белоснежные волосы спутались, прилипли к влажному лбу, а на спине сквозь тонкую ткань футболки проступали красные полосы. Он провёл рукой по лицу, глубоко вздохнул и вдруг осознал, что зайчика рядом нет. — Мой… — начал он, но Кевин уже понял. — Да, его забрали на входе, — тихо сказал он. — Прости. Я не успел ничего сделать. Сиэло кивнул, стараясь не показывать, насколько это его задело. Игрушка была для него не просто тряпкой с ушами — она была опорой, якорем, напоминанием о чём‑то добром в этом жёстком мире. Без неё он чувствовал себя ещё более уязвимым, чем после наказания. Кевин сел рядом, осторожно придвинулся ближе, чтобы поделиться теплом. Он знал, что сейчас любые слова будут звучать фальшиво, поэтому просто положил руку на плечо друга — легко, почти невесомо, но так, чтобы Сиэло почувствовал: он не один. Время тянулось медленно. В комнате было тихо, только изредка доносились приглушённые звуки из коридора — чьи‑то шаги, голоса, звон посуды из столовой. Где‑то далеко смеялись ребята, которым повезло избежать наказания сегодня. Кевин слушал эти звуки и злился — не на Сиэло, не на себя, а на всю эту систему, где за детскую шалость платили болью и унижением. Постепенно дыхание Сиэло стало ровнее. Он свернулся клубочком на лавке, подтянул колени к груди, словно пытаясь занять как можно меньше места. Его ресницы дрогнули, потом опустились. Он уснул — не спокойно, а так, как спят очень уставшие дети: с короткими всхлипами, подрагиванием ресниц, непроизвольными движениями пальцев, будто он во сне всё ещё пытался дотянуться до своего зайчика. Кевин откинулся к стене, закрыл глаза, но спать не мог. Он прислушивался к дыханию друга, к звукам за дверью, к биению собственного сердца. В голове крутились планы — смутные, пока ещё неоформленные, но уже твёрдые в своей сути: защитить, уберечь, найти способ сделать так, чтобы больше никто не мог причинить боль Сиэло. Где‑то в коридоре часы пробили полдень. За дверью снова зазвучали шаги. Кевин напрягся, но не сдвинулся с места — он останется здесь, рядом с другом, пока тот не проснётся. Пока не придёт время идти дальше. Вместе. Как всегда.