Дети без адреса

Наверное, Сиэло сошёл бы за очень красивого мальчика — если бы кто‑то присмотрелся к нему внимательнее, чем обычно. В приюте, где все привыкли видеть друг друга лишь как соседей по комнате и соперникам за кусок хлеба, мало кто замечал его необычную, почти неземную внешность. Но если бы какая‑нибудь девчонка остановилась, вгляделась — она бы, возможно, замерла на мгновение, поражённая этой хрупкой, призрачной красотой. Он и правда был словно соткан из тумана и лунного света: стоял в стороне от шумной толпы, прислонившись к стене, и казался частью тени, а не живым человеком. Его движения — медленные, плавные, будто он экономил силы или боялся потревожить что‑то хрупкое внутри себя, — придавали ему особую, почти невесомую грацию. В те редкие моменты, когда он оживлялся, его глаза загорались необычным сиреневым огнём — глубоким, насыщенным, как лепестки сирени в сумерках, — и тогда взгляд его становился настолько пронзительным, что захватывало дух. Сиэло был ниже сверстников, очень худой, с тонкими руками и ногами, у которых слегка проступали кости, подчёркивая его хрупкость. Кожа у него была абсолютно белоснежная, без малейшего оттенка загара или румянца, почти прозрачная — на запястьях и висках виднелись тонкие голубые вены, словно хрупкие ручейки жизни под тонкой оболочкой. Она была чувствительна к солнцу: стоило ему провести слишком долго на ярком свету, как кожа краснела и обгорала, оставляя следы, которые заживали долго и болезненно. Его волосы — белоснежные, волнистые, длиной чуть ниже ягодиц — густыми прядями спадали на плечи и спину. Они были мягкими, как пух, но часто спутывались, и Сиэло машинально откидывал длинную чёлку назад тыльной стороной ладони, когда она частично закрывала лоб и глаза. Этот жест выглядел одновременно небрежным и трогательным — будто он и не замечал своей красоты, не придавал ей никакого значения. Лицо его отличалось тонкими, деликатными чертами: прямой узкий нос, слегка заострённый подбородок, бледные губы почти одного цвета с кожей. Брови были очень светлыми, почти незаметными, что ещё больше подчёркивало выразительность его миндалевидных глаз. Ресницы — длинные, пушистые, белоснежные — создавали странный, завораживающий контраст с насыщенным сиреневым цветом радужки, делая взгляд ещё более необычным, почти магическим. Потому, когда альбинос только появился в хорошеньком платьице, которое раньше носила какая‑то девчонка, а потом выросла из него и ненужную вещицу отдали в детский дом, даже мальчишки рты поразевали. Они замерли посреди игры в мяч, уставившись на Сиэло, будто увидели привидение. Платье было светло‑голубым, с кружевной отделкой по подолу и воротнику, с короткими пышными рукавами — явно сшитое для девочки лет десяти. Оно не просто не подходило Сиэло — оно выглядело на нём совершенно нелепо. Во‑первых, было велико в груди и плечах: ткань собиралась складками на худой фигуре, рукава свисали почти до кончиков пальцев. Во‑вторых, оно оказалось катастрофически коротким: подол едва прикрывал бёдра, а при каждом шаге ещё сильнее задирался, оголяя длинные, тонкие ноги. Сиэло шёл, чуть придерживая края ткани, чтобы хоть как‑то прикрыть ноги, и выглядел при этом не смущённым, а каким‑то отстранённо‑безмятежным, словно это было самое обычное дело — разгуливать в девчачьем наряде, который сидел на нём так несуразно. Кевин, который как раз выходил из столовой с кружкой компота, замер на месте, едва не выронив напиток. Его глаза расширились от изумления, брови взлетели вверх, а губы невольно приоткрылись. — Сиэло… — только и смог выговорить он. Оказалось, что новая воспитательница при выдаче новой одежды приняла Сиэло за девчонку. Она мельком взглянула на его белоснежные волосы, тонкую фигурку, бледное лицо — и без лишних раздумий вручила ему комплект девчачьей одежды: платьице и колготки в мелкую сеточку, тоже явно ношенные. Сиэло не стал спорить — он просто взял вещи и ушёл переодеваться, как делал всегда, когда ему давали новую одежду. Другие дети, заметив это, начали хихикать. Кто‑то ткнул пальцем в его сторону, кто‑то прыснул со смеху, а пара мальчишек постарше принялись передразнивать его походку, нарочито семеня и приподнимая воображаемые юбки, при этом стараясь копировать его отстранённое выражение лица. — Смотрите, принцесса идёт! — крикнул один из них. — Эй, Сиэлочка, может, тебе бантик ещё завяжем? — подхватил другой, и все вокруг разразились громким хохотом. — И ножки‑то какие тощие! Прямо как у цыплёнка! — добавил третий, тыча пальцем в оголённые ноги Сиэло. Кевин почувствовал, как внутри закипает злость. Он поставил кружку на ближайший подоконник, сжал кулаки и шагнул вперёд. Его лицо покраснело от негодования, а глаза сверкнули решимостью. — Замолчите! — резко бросил он, вставая рядом с Сиэло и загораживая его собой. — Что вы ржёте, как стадо ослов? Он не виноват, что вам мозгов не хватает отличить мальчика от девочки! Сиэло слегка коснулся его руки, будто хотел успокоить. Он поправил рукав платья и тихо сказал: — Не надо, Кевин. Пусть смеются. Мне всё равно. Но Кевин не мог оставаться равнодушным. Он видел, как в сиреневых глазах друга на мгновение мелькнуло что‑то — не обида, нет, а скорее усталость, будто он уже привык к тому, что его не воспринимают всерьёз. И это разозлило Кевина ещё сильнее. — Нет, не всё равно, — твёрдо произнёс он. — Это несправедливо. Но Сиэло, казалось, не разделял его мнения. Он, явно чтобы подбодрить друга, сделал шаг назад и прокрутился на одной ноге — неуклюже, но с какой‑то трогательной грацией, — спросив с едва заметной улыбкой: — А мне идёт? Правда? Кевин замер, растерянно глядя на него. Сиэло стоял перед ним — тонкий, почти прозрачный силуэт в этом нелепом голубом платьице, которое едва прикрывало бёдра и всё время норовило задраться ещё выше. Его белоснежные волосы рассыпались по плечам, а сиреневые глаза, обычно такие отстранённые, сейчас искрились какой‑то странной, почти детской радостью — будто он на мгновение забыл обо всём: о насмешках, о несправедливости, о том, как нелепо это выглядит со стороны. — Сиэло… — начал Кевин, но тот перебил его, продолжая играть свою странную игру. — Смотри, — он приподнял подол чуть выше, сделал ещё один поворот, чуть не потеряв равновесие, и рассмеялся тихим, хрипловатым смехом. — Я как балерина! Только пуантов не хватает. Вокруг снова раздались смешки. Кто‑то из мальчишек захлопал в ладоши, крича: — Браво, принцесса! Ещё кружок! — Да он в этом платье красивее любой девчонки! — подхватил другой, и толпа снова взорвалась хохотом. Но Сиэло будто не слышал их. Он посмотрел на Кевина, и в этом взгляде было что‑то такое — лёгкая, почти невесомая радость, смешанная с отчаянной попыткой показать, что ему действительно всё равно. Что он может посмеяться над ситуацией, превратить унижение в шутку, сделать так, чтобы Кевин не переживал. И Кевин почувствовал, как злость внутри него смешивается с чем‑то ещё — с восхищением и острой, щемящей жалостью. Он видел, как дрожат пальцы альбиноса, как слегка подрагивают его губы, как в глубине сиреневых глаз всё же прячется тень усталости. Этот жест — вращение в нелепом платье — был не просто шуткой. Это была защита. Способ сказать: «Я могу смеяться над этим. И ты не должен злиться из‑за меня». — Ты… — Кевин сглотнул, сделал шаг вперёд и осторожно опустил подол платья, прикрывая оголённые ноги друга. — Ты идиот, знаешь? — его голос дрогнул, но он постарался произнести это как можно мягче. — Но… красивый идиот. Сиэло на мгновение замер, потом его губы дрогнули в настоящей, искренней улыбке — той, которую Кевин видел так редко. — Тогда пойдём? — тихо спросил он. — Найди мне что‑нибудь нормальное. А то я и правда скоро в балет подамся. Кевин фыркнул, но в его глазах уже не было злости — только решимость. Он взял Сиэло за руку — осторожно — и повёл прочь от насмешников. — Пойдём, — кивнул он. Кевин уверенно повёл Сиэло по коридору к кабинету воспитательниц. Тот шёл следом, чуть приволакивая ногу и всё ещё придерживая подол нелепого платья, чтобы тот не задирался ещё выше. Его сиреневые глаза были опущены, а на бледных щеках проступил слабый румянец — то ли от раздражения кожи, то ли от смущения. У двери кабинета Кевин остановился и мягко подтолкнул друга: — Жди здесь. Я быстро. Сиэло молча кивнул и прислонился к стене. Он стоял, обхватив себя руками за плечи, и смотрел, как по коридору снуют другие дети — кто‑то смеялся, кто‑то бежал на занятия, кто‑то тащил стопку книг. Всё это казалось таким обычным, таким далёким от его нелепого положения в коротком голубом платье и колготках в сеточку. Он провёл рукой по белоснежным волосам, откидывая чёлку назад, и вздохнул. Из‑за двери доносились приглушённые голоса. Кевин, судя по всему, горячо что‑то объяснял — его тон был настойчивым, почти требовательным. Сиэло слышал, как он повторял: «Ему же неудобно!», «Это не его размер!», «Он мальчик, в конце концов!». Время тянулось медленно. Сиэло начал замерзать — тонкие колготки не грели, а сквозняк из открытого окна продувал ноги. Он переминался с ноги на ногу, стараясь согреться. Наконец дверь распахнулась, и на пороге появился Кевин — раскрасневшийся, но с победным выражением на лице. — Ну что, — он выдохнул, — кое‑как выбил замену. Но… с оговорками. Пойдём. Сиэло невольно съёжился, но послушно последовал за Кевином в кабинет воспитательниц. В комнате пахло лавандовой отдушкой и старым деревом. Две женщины — та самая новая воспитательница, которая ошиблась с одеждой, и старшая, с жёстким взглядом и седыми волосами, собранными в тугой пучок, — сидели за столом, перебирая какие‑то бумаги. — Раздевайся, — коротко приказала старшая, не поднимая глаз. — Что? — Кевин шагнул вперёд, загораживая друга. — Зачем? — Чтобы подобрать нормальный размер, — отрезала она. — Или ты предлагаешь выбирать наугад? Сиэло положил ладонь на плечо Кевина, давая понять, что всё в порядке, и начал медленно снимать нелепое голубое платье. Его движения были осторожными. Кевин стиснул кулаки, но остался на месте — он понимал, что сейчас важнее не спорить, а добиться нормальной одежды. Когда альбинос остался в одних колготках, воспитательницы наконец подняли глаза. Новая, та, что изначально ошиблась, слегка покраснела. — Ох… прости, мальчик, я правда не разобралась сразу… — Ничего, — тихо ответил Сиэло, глядя в пол. Старшая же лишь хмыкнула, подошла к шкафу и достала выцветшие шорты — слишком большие в поясе, но хотя бы по длине подходящие. — На, надевай. А потом произошло то, чего никто не ожидал. Старшая воспитательница взяла ножницы и, не говоря ни слова, подошла к голубому платьицу. Прямо при Кевине и Сиэло она начала отрезать юбку по линии талии. Ткань трещала под острыми лезвиями, кружево осыпалось мелкими кусочками на пол. Кевин невольно открыл рот: — Вы… вы что делаете? — Создаю футболку, — невозмутимо ответила та. — Рукава пышные, но сойдёт. Зато не придётся искать что‑то ещё. Новая воспитательница хотела что‑то возразить, но промолчала, лишь вздохнула и отвела взгляд. Сиэло молча взял то, что осталось от платья — теперь это действительно напоминало странную футболку с чересчур пышными рукавами и кружевным воротничком. Он натянул её через голову, потом надел шорты, которые пришлось подвернуть несколько раз на поясе, чтобы они не сваливались. Колготки, как и прежде, остались на ногах. — Готово, — сказала старшая. — Теперь иди. И чтобы больше без фокусов. Кевин хотел что‑то сказать — возразить, возмутиться, потребовать нормальных вещей, — но Сиэло уже потянул его за рукав к двери. — Пойдём, — шепнул он. — Спасибо, что помог. Они вышли в коридор. Кевин оглядел друга с ног до головы и вздохнул: — Ну… хотя бы не платье. Но эти рукава… и колготки… — Зато теперь я уникальный, — слабо улыбнулся Сиэло. — Единственный мальчик в приюте с колготками и кружевной футболкой. Кевин фыркнул, но тут же посерьёзнел: — Мы что‑нибудь придумаем. Обещаю. Раздобудем тебе нормальные вещи. — Я знаю, — кивнул Сиэло. — Спасибо. Правда. Он поправил рукав, слегка задравшийся на худом запястье, и пошёл рядом с Кевином по коридору. Солнце пробивалось сквозь высокое окно, бросая светлые полосы на пол, а где‑то вдалеке слышался смех ребят. Может, всё и не идеально — нелепая футболка с пышными рукавами, шорты, которые то и дело сползают, колготки вместо носков, — но у него был такой друг, почти брат, как Кевин, который не отступал перед трудностями и не боялся спорить с теми, кто казался сильнее. И это меняло всё: в груди разливалось непривычное тепло, а в голове мелькала мысль — возможно, не всё так безнадёжно.