Крылатые Качели

утро. Арсений проснулся первым. совесть всё так же мучала. она душила его, заставляла биться в конвульсиях стыда. как Попов мог так проебаться. Антон — молодой парень, конечно ему не должен нравиться старый Попов. осознание собственной неправоты было, был стыд, но и любовь, не менее сильная было тоже. тяжесть не взаимных чувств давила на грудь. Арсений, весь помятый, с заспанными, красными глазами, оглядел комнату — беспорядок. непривычно для максимально чистоплотного Арса. встав, он накинул рубашку и какие-то брюки и отправился на кухню. он шёл медленно, тяжело. он старался заглушить шум бесконечного потока мыслей шумом жарящейся яичницы, но она не помогала. к весу невыносимого стыда за произошедшее, в грудь Сергеевичу забралась искренняя надежда на то, что вот-вот Антон проснётся, выйдет на кухню и скажет, как любит Попова. но прошли 20 минут, 30, 4, час… Антон всё ещё спал. было жутко, не комфортно. он ощущал себя не на своём месте, тревога — не его черта. сонливость смыкала глаза. из-за того что Арс долго плакал, вид его был помятым — опухшие от слёз глаза, красный нос. румянец не предавал живого выражения лицу Сергеевича. под глазами синяки. от мыслей обо всём, Арса отвлекли тихие шаги в сторону кухни. в комнату зашёл Шастун. он выглядел нормально, но возможно, просто не показывал. Антон посмотрел на Попова. их взгляды пересеклись. Андреевич кратко кивнул и тут же отвернулся избегая взгляда Арса. он всё ещё помнил. Попов не стал настаивать на диалоге и спокойно продолжил готовить завтрак. яичница с овощами, вполне деликатес для утра. Тишина между ними стала вязкой, на вкус как металл. Попов положил яичницу на две тарелки, украсил веточкой укропа, и поставил одну перед Антоном. — …Спасибо  Тихо, совсем глухо ответил Антон, не поднимая взгляда на шатена. — Пожалуйста  ответил Арсений Антону, не поднимая глаз в ответ. Он сел напротив. Они ели в полной тишине, нарушаемой только звоном вилок о керамику. Антон лишь передвигал еду по всему периметру тарелки, перекладывая овощи с места на место, но в рот так ничего и не взял. Арсений же заставлял себя жевать механически, не чувствуя вкуса. Ему казалось, что если он сейчас не будет делать хоть что-то обыденное, то рассыплется на атомы от тяжести, висящей в воздухе. Шаст так ни разу и не посмотрел на него. Только на свои руки, на тарелку, в окно, где серое петербургское утро никак не решалось перейти в полноценный день. Попов украдкой рассматривал его лицо: он злился, но на кого из них двоих? Они доели в молчании. Арсений собрал тарелки, поставил их в раковину. Когда он повернулся, чтобы спросить про чай, телефон на столе завибрировал. Арсений глянул на экран — «Матвиенко Декан».   — Да, Сергей Борисович, доброе утро. Голос декана был бодрым до омерзения. Слишком бодрым для такого тоскливого утра. — Арс, слушай, у меня для вас новость. Сегодня в девятнадцать ноль-ноль в Малом зале консерватории внеплановый концерт. Выступают лучшие камерные ансамбли. Я вас заявил. Отказать нельзя, вы же понимаете. Программа — Крылатые Качели. Арсений замер. Крылатые Качели. Музыка, которая полностью ассоциируется с Антоном, от каждой до в басу, до каждой ля в верхней октаве. Он бросил быстрый взгляд на Антона. Тот сидел, уставившись в одну точку на стене, и, кажется, не слушал. — Сергей Борисович, может, всё таки, перенести? — Никаких переносов! Вы лучшие. Я на вас надеюсь. В девятнадцать ноль-ноль будьте оба. Всё, без отговорок. Трубка звякнула. Арсений медленно положил телефон на стол. Тишина снова воцарилась в кухне, но теперь она стала ещё тяжелее. Он повернулся к Антону. — Антон. У нас сегодня концерт. В семь вечера. Мы заявлены как дуэт. Крылатые Качели.  Антона сильно дернуло. воспоминания сковали горло железным ошейником с шипами направленными на горло, потянешь — убьют, не пожалевши. В его глазах промелькнуло замешательство, потом усталость, потом какая-то обречённость. —Крылатые Качели? Хорошо. — Ты… сможешь? Я понимаю, что сейчас не время, но… — Смогу, — перебил Антон слишком резко. Потом, словно спохватившись, добавил тише: — Я всегда могу. Ты же знаешь. До вечера они почти не разговаривали. Разошлись по своим углам: Антон ушёл в свою комнату, закрыл дверь… непривычно. для такого открытого Шастуна сидеть в закрытой комнате. видимо, Попов был настолько виноват. Арсений остался в гостиной, взял скрипку. Он водил смычком по струнам, но звук получался тусклым, безжизненным. Мысли путались. Он пытался настроиться, но вместо нот в голове звучал вчерашний разговор. Свои собственные слова: «Я люблю тебя». И то, как Антон встал и ушёл, даже не обернувшись. К шести вечера они оба собрались молча. Арсений надел чёрный костюм — безупречный, отглаженный, несмотря на утро, которое началось со слез. Антон вышел в чудесном образе, который так шёл ему. Попов поймал себя на мысли, что смотрит на него как заворожённый. На то, как пальцы Шастуна поправляют воротник, как он привычным движением убирает прядь волос. Арсений тут же отвернулся, чувствуя, как к щекам приливает жар стыда. — Выходим? — спросил Антон глухо. — Да, скрипки я возьму. Они спустились по лестнице молча. На улице моросил мелкий, противный дождь, типичный для петербургского октября. Листья уже облетели, и мокрый асфальт блестел под тусклыми фонарями. Они шли в консерваторию пешком. Антон шёл рядом, но держал дистанцию — ровно столько, чтобы случайно не коснуться плечом. За кулисами царила привычная предконцертная суета. Кто-то настраивал инструменты, кто-то шептал молитвы или прокручивал в голове сложные моменты в произведении. Арсений и Антон встали в стороне от всех. Попов протянул Шастуну его скрипку. Их пальцы на секунду соприкоснулись — ледяные у обоих. Антон отдёрнул руку так, будто обжёгся. — Настройся, — тихо сказал Арсений. — Пожалуйста. — Я настроен, — ответил Антон, и в его голосе прозвучала сталь. Их объявили. Аплодисменты — вежливые, потому что зал был неполон. Но в Малом зале акустика такая, что слышен каждый вздох. Арсений вышел на сцену первым, поклонился. Антон — следом, чуть позади, как тень. Они встали в свои позиции: Арсений слева, Антон справа. Попов поднял смычок. Их взгляды встретились на секунду — и это была не любовь и не ненависть. Это было то, что сильнее: многолетнее музыкальное родство. Когда двое дышат в унисон, когда знают каждое движение друг друга наперёд. И они заиграли. С первой же ноты Арсений перестал существовать как человек. Осталась только музыка. Он играл, и его скрипка плакала тем, что он не мог выплакать сам. Она говорила о любви — такой огромной, что в ней утопаешь. О любви, которую не примешь, не отвергнешь, потому что она уже стала частью тебя. Антон играл вторую партию. Его скрипка сначала отстранялась, пряталась, убегала от голоса Арсения. Но «Крылатые Качали» не дают сбежать, никуда. В этом произведении голоса скрипок должны переплетаться, петь воедино, дополнять друг друга образуя единое целое. Антон не смотрел на Арсения — он смотрел на свой гриф, на смычок, в зал — куда угодно, только не на него. Но музыка была сильнее. Его пальцы брали нужные ноты.  И в какой-то момент — в середине второго куплета, когда воспоминания с кухни, с их первой пробной игры дуэтом накрыли с головой — Антон закрыл глаза. И перед его внутренним взором возникло лицо Арсения. Не сегодняшнее, помятое и красноглазое. А то, каким он запомнил его вчера. Когда они сидели на кухне, и Попов вдруг посмотрел на него так, как никогда раньше. С какой-то беззащитной, страшной в своей искренности нежностью. Антон чуть не сфальшивил. Его рука дрогнула, но он успел перехватить контроль. Пальцы сами, на автомате, нашли нужную позицию. «Он стоит рядом. Он играет. Он не смотрит на меня, потому что смотрит в ноты. Или потому что боится увидеть отвращение? А есть ли оно?» Внутренняя гомофобия, вбитая с детства, въевшаяся в подкорку, орала: это неправильно. Мужчина и мужчина — стыд. Преподаватель и студент — позор. Но музыка шептала другое. Она говорила: посмотри, как его скрипка поёт сейчас. Посмотри, как она обвивает твою. Разве это неправильно? Разве это может быть грязным? Аплодисменты разразились, когда последний аккорд замер под высокими сводами Малого зала. Арсений опустил смычок и поклонился. Антон — следом. Публика хлопала, кто-то крикнул «Браво!». Им улыбались из первого ряда. А между ними всё ещё стояла та же стена. Как только занавес опустился, Антон не стал ждать ни секунды. Он быстро сунул скрипку в футляр, застегнул замки — пальцы дрожали, но он справился. И, даже не взглянув на Арсения, бросился к выходу. — Антон! — окликнул его Попов, но голос утонул в шуме кулис. Шастун бежал по коридору, на ходу накидывая пальто. Ему нужно было уйти. Сейчас. Немедленно. Он не знал, куда бежит — домой? Но дом — это квартира напротив квартиры Арсения. Это общий коридор, общая лестничная клетка, общий запах кофе по утрам. Он выскочил на улицу. Дождь усилился, холодные капли били в лицо, смешиваясь с непрошеными слезами, которые он яростно смахивал рукавом. Он бежал по мокрому асфальту, перепрыгивая лужи. В голове пульсировало одно: «Он любит меня. Он правда любит меня. А что я чувствую?» И ответа не было. Он добежал до дома за десять минут — рекордное время. понёсся по лестнице на свой этаж. Сердце колотилось где-то в горле. Он добежал до двери, сунул руку в карман пальто… в другой… во внутренний… Ключей не было. Антон замер. Обыскал все карманы. Потом ещё раз. Потом начал вспоминать. Утром он взял ключи со стола на кухне, когда уходил в свою комнату. А потом… потом они вместе собирались на концерт. И он оставил их там. На столе. В квартире Арсения. Отчаяние накрыло с головой. Он прислонился спиной к холодной стене, медленно сполз по ней, пока не сел на корточки, а потом и вовсе на пол. Обхватил колени руками и уткнулся в них лбом. «Ну и сиди, всё равно идти некуда». Прошло минут десять, а может, и все двадцать. Время потеряло смысл. И потом он услышал шаги на лестнице. Тяжёлые, уставшие. Один человек нёс что-то тяжёлое — скорее всего, две скрипки в футлярах. Шаги приближались, и Антон вжался в стену, словно надеялся стать невидимым. Из пролёта показался Арсений. Он шёл медленно, поднимаясь на последний пролёт. Его чёрный костюм был мокрым от дождя, волосы прилипли ко лбу. В одной руке он нёс два скрипичных футляра. Лицо — бледное, уставшее, под глазами залегли глубокие тени. Но он шёл. Он всегда шёл. Даже когда хотелось лечь и не вставать. Он поднялся на площадку и остановился, увидев Антона, сидящего на полу у его двери. — Антон? — голос Арсения был хриплым, но в нём прозвучало искреннее беспокойство. — Ты чего на полу? Замёрзнешь же. Антон поднял голову. Их взгляды встретились. И в этот раз Шастун не отвернулся. — Ключи, — выдавил он. — Я забыл ключи. У тебя на столе. Арсений поставил скрипки на пол, медленно, будто боясь сделать резкое движение. Потом достал из кармана связку ключей, нашёл нужный — запасной от квартиры Антона, который всегда хранил у себя «на всякий случай». Он протянул ключи. — Держи. Антон не взял. Он смотрел на руку Арсения, на бледные пальцы, на знакомое кольцо-печатку, которое Попов никогда не снимал. И внутри него что-то щёлкнуло. Сломалось. Или, наоборот, встало на место. — Арс, — тихо сказал он. — Ты вчера… ты серьёзно? Вопрос повис в воздухе. Холодном, сыром воздухе лестничной клетки, пропахшей табаком и осенней прелостью. Арсений вздохнул. Он знал, что этот вопрос рано или поздно прозвучит. Он готовился к нему весь день. Но сейчас, глядя на Антона — промокшего, несчастного, сидящего на полу, — он не мог врать. — Серьёзно, — сказал он просто. — Вчера был пьян, это правда. Но слова… они были правдой. Извини, если тебе противно. Извини, что так вышло. Я понимаю, если ты… — Заткнись, — перебил Антон. Арсений замолчал. Антон медленно поднялся с пола. Его штаны промокли насквозь, холод пробрал до костей, но он не чувствовал ничего, кроме странного, пугающего спокойствия. Он подошёл к Арсению вплотную — так близко, что мог разглядеть каждую ресницу, каждую морщинку у глаз, которые появились от усталости и от слёз. — Ты идиот, Арс.  — Знаю, — прошептал Арсений, и его глаза снова защипало. — Я не знаю, что я чувствую, — продолжил Антон, и голос его дрогнул. — Я вообще ничего не знаю. Я проснулся сегодня, и мне хотелось вырвать себе сердце, потому что оно болело. И я не понимал — от стыда или от того, что ты… что ты любишь меня. А я не могу ответить. — Не надо отвечать, — быстро сказал Арсений. — Я не требую. Я просто… — Заткнись, блядь, — снова перебил Антон, но в этот раз мягче. И, не договаривая, сделал то, чего не ожидал от себя сам. Он положил ладонь на холодную щёку Арсения. Провёл большим пальцем по скуле, стирая невидимую слезу. — Я не знаю, что я чувствую, — повторил он. — Но я не хочу, чтобы ты плакал. И не хочу убегать. И не хочу, чтобы ты смотрел на меня так, будто я сейчас исчезну. Арсений замер, боясь дышать. Под ладонью Антона его кожа горела. — Дай мне время, — попросил Антон. — Просто… дай мне время. И не уходи никуда. Хорошо? Арсений кивнул — маленькое, осторожное движение. — Хорошо, — выдохнул он. — Я никуда не уйду. Они стояли так на лестничной клетке, посреди промозглого петербургского вечера. Скрипки лежали у их ног. Где-то внизу хлопнула дверь, кто-то поднимался по лестнице, но они не двигались. И когда чьи-то шаги стали совсем близко, Антон убрал руку, но не отвернулся. А взял из рук Арсения ключи, открыл свою дверь и, помедлив секунду, сказал: — Завтра утром. Завтракаем вместе. Ты готовишь. Это не было «я тебя люблю». Это не было обещанием. Но это было началом. Арсений кивнул ещё раз, подхватил скрипки и, когда дверь за Антоном закрылась, прислонился к косяку. В груди больше не давило. Там, где ещё утром была тяжесть невыносимого стыда и неразделённой любви, теперь теплился маленький, робкий огонёк.