Последнее "Прости" у алтаря

Годы шли. На севере время течет особенно — не так, как в южных краях, где смена сезонов плавная, почти незаметная, где весна незаметно перетекает в лето, лето в осень, осень в зиму. Под Архангельском каждый сезон приходил как удар — резкий, властный, не терпящий возражений. Зима обрушивалась на землю в октябре и держала её в ледяной хватке до апреля, не отпуская ни на день. Весна врывалась бурным таянием снегов, разливами рек, криками перелетных птиц, что возвращались с юга, оглашая окрестности гомоном и хлопаньем крыльев. Лето налетало короткое, жаркое, наполненное комариным звоном и запахом разнотравья, чтобы уже через два месяца уступить место осени — дождливой, серой, с низким небом и первыми заморозками по утрам. И в этой вечной, неостановимой смене времен года проходила жизнь Аглаи и Фёдора — размеренная, тихая, почти незаметная для постороннего глаза, но полная своей, особенной значимости. Фёдор рос. К десяти годам он вытянулся, раздался в плечах, но оставался худ, как гончая — та самая, северная, поджарая, с длинными ногами и узкой грудью, что способна бежать за добычей часами, не зная устали. Черты лица его заострились ещё больше, чем в детстве, приобрели ту особую, запоминающуюся резкость, что заставляет людей оборачиваться вслед. Лоб стал выше, скулы выступили отчетливо, придавая лицу аскетическое, почти монашеское выражение. Глаза — темные, с тем самым малиновым отливом, что проступал при определенном освещении, — стали глубже, и взгляд их, пристальный, изучающий, проникающий, казалось, в самую суть вещей, заставлял людей отводить глаза. В деревне говорили, что у него «дурной глаз», что он может сглазить, если посмотрит долго. Аглая знала: дело не в сглазе. Дело в том, что он действительно видел больше, чем другие. Видел их страх, их злобу, их мелкие, постыдные тайны, которые они прятали даже от самих себя. И люди, чувствуя это, неосознанно отшатывались. Он мало говорил, но много слушал. Эта привычка выработалась у него в первые годы жизни с Аглаей, когда слова ещё давались с трудом, а молчание было безопаснее любых речей. Теперь он говорил свободно, мог поддержать разговор, даже пошутить иногда — сухо, сдержанно, но метко. Но по-настоящему он раскрывался только наедине с матерью. С ней он мог говорить часами — обо всем: о прочитанном в Псалтыре, о природе, о людях, о Боге, о том, почему мир устроен так несправедливо. Аглая слушала, кивала, иногда вставляла слово-другое, и эти разговоры были для неё драгоценнее любого сокровища. Она продолжала учить его. Псалтырь был прочитан от корки до корки, и не раз. Фёдор знал наизусть половину псалмов и мог часами сидеть, повторяя их про себя, как заклинание, как щит от той темной силы, что жила внутри. Аглая достала где-то ещё две книги — старый Часослов, выменянный у бродячего монаха на мешок репы, и потрепанное Евангелие от Матфея, купленное за бесценок у коробейника, который застрял в их деревне на неделю из-за распутицы. Фёдор читал их жадно, как голодный ест хлеб, — впитывая каждое слово, каждую букву, каждый знак препинания. Он мог перечитывать одну и ту же страницу по десять раз, находя в ней новые смыслы, новые оттенки, новые вопросы. Особенно его поразило Евангелие. Не чудеса — чудеса он слушал спокойно, как сказки, в которые не обязательно верить, чтобы понимать их смысл. Не притчи — притчи казались ему слишком простыми, почти наивными, рассчитанными на людей, не привыкших думать самостоятельно. Его поразила история о Гадаринском бесноватом. О человеке, в котором жил легион бесов, и о том, как Христос изгнал их в стадо свиней, и свиньи бросились с обрыва в море и утонули. Он перечитал эту историю раз десять, а потом ещё и ещё, возвращаясь к ней снова и снова, словно пытаясь разгадать какую-то важную, скрытую от посторонних глаз загадку. Однажды вечером, когда за окном выла метель — одна из тех бесконечных февральских метелей, что заметают дороги и заставляют людей сидеть по домам неделями, — он отложил книгу и посмотрел на Аглаю долгим, тяжелым взглядом. — Мама, — сказал он. — Во мне тоже легион? Аглая в это время штопала его рубаху — ту самую, синюю, с вышитой птицей, которая за пять лет изрядно поизносилась, но была ему по-прежнему дорога. Он вырос из неё года два назад, но расставаться не желал, и Аглая надставляла рукава и подол кусками другой ткани, лишь бы сохранить то единственное, что было ему по-настоящему дорого из одежды. Она отложила иглу, посмотрела на сына и задумалась. Она не была богословом, не умела толковать Писание, не знала, что ответить на такой вопрос по всем правилам церковной науки. Но она знала другое — то, чему не учат в семинариях, то, что постигается только сердцем, прошедшим через боль и не очерствевшим. — Не знаю, Феденька, — честно ответила она. — Может, и легион. Я в этом не разбираюсь. Но знаю одно: если и легион, мы с тобой его одолеем. Не сразу, так постепенно. По одному бесу в день будем изгонять. Свиней у нас нет, жалко, так что придется их просто отпускать на волю. Пусть бегут куда хотят, лишь бы от тебя подальше. Он посмотрел на неё, и вдруг — впервые за долгое время — рассмеялся. Не сдержанно, как обычно, а по-настоящему, от души, запрокинув голову. Смех у него оказался неожиданно звонким, почти детским, и Аглая, глядя на него, тоже заулыбалась, чувствуя, как что-то теплое разливается в груди. — Ты смешная, мама, — сказал он, отсмеявшись. — По одному бесу в день. А если их там тысячи? Мне и жизни не хватит. — Ну, значит, будешь жить долго, — ответила она спокойно. — Очень долго. Пока всех не изгонишь. Он не знал тогда, насколько пророческими окажутся эти слова. Не знал, что ему действительно предстоит жить долго — так долго, что человеческий разум отказывается это вместить. Что он будет менять тела, как другие меняют одежду, и что тьма внутри него не уйдет ни через сто лет, ни через двести, ни через пятьсот. Но в тот момент, сидя в тесной избе у теплой печи, рядом с женщиной, которая заменила ему весь мир, он был почти счастлив. Были и плохие дни. Они случались не часто, но каждый такой день отпечатывался в памяти Аглаи тяжелым, саднящим воспоминанием. В плохие дни Фёдор просыпался с темным лицом, молчал, не притрагивался к еде, а потом уходил в лес и не возвращался до темноты. Первые разы Аглая места себе не находила — ходила из угла в угол, выглядывала в окно, шептала молитвы, порывалась идти искать. Но постепенно она поняла: ему нужно это одиночество. Нужно уходить туда, где никто не видит, где можно дать волю тому, что рвется изнутри, и не бояться причинить боль. Она не спрашивала, где он был. Знала: он ходит к тому самому месту, где она нашла его, — к вывернутому корню старой сосны. Сидит там, на пне или прямо на земле, и думает. Или не думает, а просто смотрит в пустоту, позволяя темной волне подниматься, достигать пика и опадать, не причинив вреда никому, кроме него самого. Он возвращался из леса серый, обессиленный, с запавшими глазами и трясущимися руками. Валился на лавку, не в силах даже есть, и лежал так часами, глядя в потолок. Аглая ничего не спрашивала. Только ставила перед ним кружку теплого молока, укрывала тулупом и садилась рядом, читая про себя молитву. И утром он вставал снова — живой, целый, её Феденька. К двенадцати годам он научился чувствовать приближение своего дара — как подступающую дурноту, как темную волну, поднимающуюся откуда-то из глубины, из того потаенного места, где жил его «легион». В такие моменты он уходил — в лес, подальше от людей, от матери, от всего живого. И там, в одиночестве, среди сосен и елей, под равнодушным северным небом, он давал волне схлынуть. Иногда это занимало час. Иногда — несколько часов. А однажды, когда ему было тринадцать и темная волна поднялась особенно высоко, он провел в лесу целые сутки. Аглая не спала всю ночь, стоя на коленях перед иконой и шепча молитву за молитвой. А утром, когда он вернулся — бледный, осунувшийся, с синими кругами под глазами, но живой, — она молча обняла его и долго не отпускала, чувствуя, как колотится его сердце. — Прости, мама, — сказал он хрипло. — Я не мог вернуться раньше. Оно было слишком сильным. Я боялся, что не удержу. — Ничего, — ответила она, гладя его по спутанным волосам. — Ничего, родненький. Главное, что вернулся. Главное, что живой. Он не ответил, только крепче прижался к ней, и она почувствовала, как вздрагивают его плечи — беззвучно, без слез. Он давно разучился плакать. В том же году, когда ему исполнилось четырнадцать, в деревню приехал новый священник. Прежний, отец Никодим, умер прошлой зимой от горячки, и приход пустовал несколько месяцев, пока архиерей не прислал замену. Новый батюшка, отец Григорий, был молод — лет тридцати, не больше, — высок, чернобород и громогласен. Он ходил по деревне широким шагом, размахивая посохом, и говорил о вере так, словно был лично знаком со всеми апостолами и мог бы поспорить с самим апостолом Павлом о толковании некоторых мест из Посланий. Аглая, узнав о новом священнике, долго колебалась. С одной стороны, ей хотелось пойти в церковь — впервые за много лет. Исповедаться, причаститься, почувствовать себя частью христианского мира, а не отщепенкой, живущей на отшибе с сыном, которого деревня считает исчадием ада. С другой стороны, она боялась. Боялась, что отец Григорий, наслышанный о мальчике, потребует привести его в храм для отчитки. Или, того хуже, сам явится в их избу — изгонять бесов. Опасения её оправдались быстрее, чем она думала. Отец Григорий пришел к ним в начале мая, когда земля уже просохла и на деревьях распустилась первая листва. Он появился на тропинке, ведущей к их избе, — высокий, черный, как грач, в развевающейся рясе, с большим наперсным крестом на груди. Аглая, увидев его в окно, обмерла. Фёдор в это время был в лесу — ушел с утра, сказал, что к вечеру вернется. — Мир этому дому, — прогудел отец Григорий, переступая порог и осеняя избу широким крестным знамением. — Хозяйка, принимай гостя. Аглая поклонилась, пригласила войти, предложила сесть на лавку. Сама осталась стоять, опустив глаза, как и подобает благочестивой женщине перед духовным лицом. Сердце её колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным — она научилась этому за годы жизни с Фёдором. Отец Григорий сел, огляделся. Взгляд его задержался на иконе Богородицы в красном углу, на лампадке, на Псалтыре, лежащем на столе. — Благочестиво живешь, раба Божия, — сказал он одобрительно. — А в церковь почему не ходишь? Я в Осипове уже второй месяц, а тебя ни разу не видел. — Простите, батюшка, — тихо ответила Аглая. — Работы много. И сын у меня... нездоров. Боюсь оставлять надолго. — Сын? — Отец Григорий поднял бровь. — Тот самый? О котором в деревне говорят? Аглая промолчала. Что тут скажешь? Говорят — значит, говорят. Рта людям не заткнешь. — Где он сейчас? — продолжал священник. — Я хотел бы с ним поговорить. Посмотреть на него. — В лесу. По грибы пошел. К вечеру вернется. Отец Григорий помолчал, пожевал губами, потом подался вперед и заговорил — тише, доверительнее, почти по-отечески: — Слушай, раба Божия. Я не из тех, кто верит бабьим сплетням. Сам знаю: люди от страха чего только не выдумают. Но и ты меня пойми: паства моя волнуется. Говорят, мальчишка твой — порченый. Что бесы в нем сидят. Я, как пастырь, должен разобраться. Если бесы — изгнать. Если болезнь — молиться об исцелении. Но пускать дело на самотек нельзя. Понимаешь? Аглая подняла глаза и посмотрела на священника — прямо, спокойно, без вызова, но и без страха. — Понимаю, батюшка. Только нет в нем бесов. Он хороший. Добрый. Просто... другой. Не такой, как все. Разве это грех — быть другим? Отец Григорий хотел что-то ответить, но в этот момент дверь отворилась, и на пороге встал Фёдор. Он вернулся раньше обычного — то ли почувствовал чужое присутствие, то ли просто устал. В руках у него была корзинка с молодыми сморчками — первыми весенними грибами, которые Аглая так любила. Он замер на пороге, увидев священника. Глаза его — темные, с тем самым малиновым отблеском, что так пугал деревенских, — встретились с глазами отца Григория. И в избе вдруг стало тихо — так тихо, что слышно было, как бьется муха о стекло и как потрескивает лампадка перед иконой. Отец Григорий смотрел на подростка, и лицо его медленно менялось. Уверенность, с которой он вошел в избу, куда-то уходила, таяла, как весенний снег. Он видел перед собой не бесноватого, не урода, не демона во плоти. Он видел худого, бледного мальчишку с усталыми глазами и корзинкой грибов в руках. Одет мальчишка был в старую, заштопанную во многих местах рубаху, которая когда-то была синей, а теперь выцвела до голубизны. На груди, над сердцем, виднелась вышитая красными нитками птица — обережный знак, какие вышивали ещё бабки и прабабки. И что-то в этом подростке было — что-то такое, от чего у бывалого священника, повидавшего на своем веку и пьяных мужиков, и бесноватых баб, и кающихся грешников, вдруг похолодело в груди. Не страх. Нет, не страх. Скорее, благоговейный трепет — такой, какой бывает при входе в древний храм, где ещё не видишь алтаря, но уже чувствуешь присутствие Бога. — Здравствуй, отроче, — сказал отец Григорий, и голос его прозвучал глуше, чем обычно. — Я новый священник. Отец Григорий. — Здравствуйте, батюшка, — ответил Фёдор ровно. Поставил корзинку на лавку, перекрестился на икону — истово, правильно, как учила мать. Потом повернулся к священнику и посмотрел на него — спокойно, без вызова, без подобострастия. Отец Григорий выдержал этот взгляд минуту, другую. Потом отвел глаза — первым. Встал, оправил рясу, взял посох. — Ну, пойду я. Рад был познакомиться. Ты, раба Божия, все же заходи в церковь. И сына приводи. Негоже христианам без храма жить. Он благословил избу, перекрестил Аглаю и Фёдора и вышел — быстрее, чем обычно, словно спешил покинуть место, где что-то нарушало его привычную картину мира. Аглая и Фёдор остались вдвоем. Она посмотрела на сына, он — на неё. — Он больше не придет, — сказал Фёдор спокойно. — Почему ты так думаешь? — Он понял. — Что понял? — Что я не демон. И не святой. Что-то... другое. Аглая не стала спрашивать, что именно. Она просто подошла, обняла его — он уже был выше её на полголовы, и ей приходилось тянуться вверх, чтобы поцеловать его в лоб, — и постояла так, чувствуя, как ровно, спокойно бьется его сердце. Отец Григорий действительно больше не приходил. В церкви, когда Аглая изредка появлялась там одна, он смотрел на неё с каким-то странным, задумчивым выражением, но ничего не говорил. А однажды, когда кто-то из деревенских баб завел при нем речь о «ведьмином сыне», он резко оборвал: «Не судите, да не судимы будете. Молитесь лучше о своих грехах». И перевел разговор на другое. Так Фёдор приобрел неожиданного, молчаливого защитника. А Аглая — ещё одно подтверждение тому, что её сын не проклят, а отмечен. Чем — она не знала. Но верила: чем-то важным. Чем-то, что однажды станет понятно.