apple

***

Mono — Yearning

Balmorhea — Remembrance

Чжоу узнала о встрече за три часа. Ким подошла к ней в столовой, когда Джимин и Эри спорили о том, кто пойдёт за хлебом. Подошла так, будто ничего особенного не происходило. Взяла с подноса НинНин яблоко — просто так, без спроса. И, откусывая, сказала: — Сегодня в десять. Библиотека. Третий стеллаж. И ушла. Не оглянулась. Не улыбнулась. Младшая смотрела ей вслед, чувствуя, как по позвоночнику разливается тепло. Никто ничего не заметил. Джимин спорила с Эри. Эри доказывала, что хлеб — её зона ответственности. Обычный вечер. Но для китаянки он перестал быть обычным в ту секунду, когда Джон взяла яблоко. Потому что яблоко было сигналом. Сладким. Острым. Обещанием. Она не знала, откуда у них взялся этот язык — жесты, взгляды, случайные касания, которые ничего не значили для посторонних и всё значили для них. Может быть, он родился сам. Может быть, они вырастили его из страха быть замеченными. Библиотека в десять вечера была пустой. Старшая смены уходила в половине десятого, запирала дверь и не возвращалась до утра. Мин знала это, потому что проверяла. Три недели. Каждый вечер. Просто чтобы убедиться. — Ты пришла, — раздалось из-за стеллажа. Чжоу обогнула полку с философией и увидела её. Онни сидела на полу, прислонившись спиной к стене, с книгой на коленях. Тёмные волосы распущены — днём она всегда собирала их в хвост, только ночью позволяла себе эту слабость. На ней был старый свитер, слишком большой, с чужого плеча. НинНин знала, что свитер принадлежал Джимин, но Ким носила его, потому что в нём было тепло, а в общежитии вечно выключали отопление. — Ты сказала в десять, — Нин И села рядом. — Сейчас без пятнадцати. — Я знаю. Я пришла раньше, чтобы подождать. — Зачем? — Чтобы предвкушать. Мин закрыла книгу, отложила в сторону. Её пальцы — длинные, с коротко остриженными ногтями — коснулись колена младшей. — Ты читала? — спросила Чжоу, кивая на книгу. — Канта. — Канта? В десять вечера? Добровольно? — А что мне ещё делать, пока я жду тебя? Считать овец? Я предпочитаю, чтобы мозг работал. НинНин усмехнулась. — Ты и в постели хочешь, чтобы мозг работал? Джон посмотрела на неё. Долго. Так, что у китаянки пересохло в горле. — В постели, — медленно сказала старшая, — я хочу, чтобы ты говорила. Просто говорила. О чём угодно. О книге, которую ты читаешь. О сне, который тебе приснился. О том, почему небо голубое, а трава зелёная. — Зачем? — Потому что твой голос заводит меня сильнее, чем любые прикосновения. Твой ум — моя слабость. Твои мысли — моя прелюдия. Чжоу почувствовала, как щёки заливает румянцем. Ей хвалили внешность. Ей хвалили фигуру. Но никто никогда не хвалил её мозг. Не говорил, что он красивый. Что он заводит. — Ты странная, — сказала она. — Я знаю. Тебе это нравится. — Нравится. Мин взяла её за руку. Переплела пальцы. — Пойдём. Я знаю одно место. Там никто не услышит. — Даже если мы будем громкими? — Особенно если мы будем громкими.

***

Местом оказалась старая аудитория на третьем этаже. НинНин никогда здесь не была. Пахло пылью, мелом и чем-то сладким — забытой конфетой, закатившейся под батарею. Ким закрыла дверь на щеколду — самодельную, из куска проволоки, которую она, кажется, носила с собой. — Ты готовилась, — сказала младшая. — Я всегда готовлюсь. — К свиданию? — К встрече, — поправила Джон. — Свидание — это когда есть свечи и ужин. А у нас есть только пыль и риск быть пойманными. Это другое. — Но ты всё равно пришла. — Я всегда прихожу. Онни подошла к столу, провела пальцем по столешнице, стряхнула пыль. Потом повернулась к Чжоу. — Раздевайся. — Прямо здесь? — А ты хотела в раздевалке? НинНин стянула свитер. Под ним была тонкая майка, под майкой — кожа, покрытая мурашками от холода и ожидания. Мин смотрела. Не двигалась. Просто смотрела, и этого взгляда хватало, чтобы китаянка захотела исчезнуть или, наоборот, стать ещё заметнее. — Иди сюда, — позвала старшая. Чжоу подошла. Джон обхватила её лицо ладонями — большими, тёплыми, пахнущими книжной пылью и чем-то своим, неуловимым. — Ты красивая, — сказала она. — Ты говоришь это каждый раз. — Потому что это правда каждый раз. Она поцеловала. Медленно. Без спешки, без напора. Губы Мин были мягкими, чуть солёными — НинНин не знала, откуда эта соль, но каждый раз ловила себя на том, что запоминает вкус, будто боялась забыть. Поцелуй длился долго. Младшая чувствовала, как язык онни скользит по её губам, как пальцы спускаются по шее, по ключицам, как расстёгивают пуговицы на джинсах. — Ложись, — шепнула Ким в губы. — Куда? — На стол. Чжоу посмотрела на старый учительский стол. Широкий, устойчивый. На нём можно было сидеть, лежать, делать всё, что придёт в голову. — Ты уверена? — Я ни в чём не уверена, кроме того, что хочу тебя. НинНин легла. Спина коснулась холодного дерева, и она вздрогнула. Мин нависла сверху, опираясь на руки, и смотрела — сверху вниз, как смотрят на что-то очень ценное, хрупкое, важное. — Дрожишь, — заметила она. — Стол холодный. — Сейчас согреешься. Джон стянула с неё джинсы. Медленно, пуговица за пуговицей, молния за молнией. Чжоу приподняла бёдра, помогая. Осталась в одних трусах — тонких, чёрных, почти невесомых. — Красиво, — сказала старшая, проводя пальцем по резинке. — Всё красиво. Твои ноги. Твой живот. Твои бёдра. Ты даже не представляешь, как я смотрю на тебя днём, когда никто не видит. — Я знаю, как ты смотришь. Я чувствую кожей. — И что ты чувствуешь? — Жар. — Это хорошо? — Это невыносимо. Ким усмехнулась и поцеловала её живот. Чуть выше пупка. Потом ниже. Потом ещё ниже. НинНин закусила губу. — Минджон-и… не томи. — Торопишься? — Очень. — А я хочу медленно. Я хочу запомнить каждый сантиметр. Каждый звук. Каждый твой вздох. Она стянула с китаянки трусы — одним движением, лёгким, почти небрежным. И замерла. — Смотри на меня, — сказала онни. Чжоу посмотрела. В темноте глаза Мин блестели — влажные, живые, полные желания и нежности одновременно. — Ты будешь кричать? — спросила Джон. — Постараюсь не очень громко. — А я хочу, чтобы ты кричала. Хочу, чтобы стены дрожали. Но мы не можем, да? — Не можем. — Тогда кусай меня. Держись за меня. Но не молчи. Я хочу слышать твой голос.

***

Мин опустилась на колени. Взяла бёдра НинНин в ладони — широко, уверенно. Приподняла, устраивая поудобнее. — Ты знаешь, что я люблю? — спросила она. — Что? — Твой вкус. Он меняется каждый раз. Сегодня ты пахнешь усталостью и надеждой. Хорошее сочетание. Чжоу хотела ответить, но не смогла — язык онни коснулся её, и мысли рассыпались, как бисер с порванной нитки. Первый же медленный круг языком заставил её выгнуться на столе. Младшая вцепилась пальцами в край — дерево было шершавым, старым, оно впивалось в ладони, напоминая, что это реальность, а не сон. — Мин… — Тш-ш. Я здесь. Язык Ким двигался плавно, ритмично, без спешки. Она знала, что делала. Знала, где нажать, где замедлиться, где добавить давления. Каждый раз НинНин удивлялась, как можно знать чужое тело настолько хорошо, будто это её собственное. — Скажи что-нибудь, — попросила Чжоу, задыхаясь. — О чём? — О чём угодно. Просто говори. Минджон подняла голову. Её подбородок блестел. — Я думала сегодня о времени, — сказала она. — О том, что оно течёт по-разному для разных людей. Для нас с тобой — особенно. Когда мы не вместе, оно ползёт, как патока. Каждая минута — километр. А когда мы здесь… когда я чувствую тебя на языке… время останавливается. Или исчезает. Я не знаю, как это назвать. Но мне кажется, что мы можем лежать здесь вечность, и снаружи не пройдёт и секунды. — Это из-за Канта? — выдохнула китаянка. — Нет. Это из-за тебя. Старшая снова склонилась, и Нин И застонала — громко, не сдерживаясь. Забыв, что стены тонкие, что кто-то может услышать, что завтра придётся делать вид, будто ничего не было. Язык Мин ускорился. Нин чувствовала, как внутри нарастает напряжение — тугое, сладкое, почти болезненное. — Остановись, — выдохнула она. Джон замерла. — Что? — Остановись. Я хочу… я хочу тебя по-другому. — Как? — Сядь на меня. Ким подняла голову. В её глазах зажглось что-то новое — удивление, смешанное с желанием. — Ты уверена? — Уверена. Я хочу чувствовать тебя сверху. Я хочу видеть твоё лицо, когда ты кончаешь. Минджон медленно встала. Стянула с себя свитер, потом майку, потом джинсы. Осталась в белье — чёрном, кружевном, таком же, как у Чжоу, будто они сговорились. — Ты специально? — спросила Нин И, кивая на трусы. — Нет. Но это приятное совпадение. Онни забралась на стол. Нависла над младшей, опираясь на руки. — Ты хочешь, чтобы я села тебе на лицо? — спросила она прямо. — Да. — Это нежно? — Это по-другому. Джон помедлила секунду, потом переместилась выше. Колени по бокам от головы Чжоу. Трусы уже были мокрыми — китаянка видела это, чувствовала запах. — Сними их, — попросила НинНин. Ким стянула трусы. Села — медленно, осторожно, давая младшей время привыкнуть. Первый же вздох Чжоу заставил Мин зажмуриться. Она прикусила губу, вцепилась пальцами в свои бёдра. — О, — выдохнула она. — О, Чжоу… НинНин работала языком — глубоко, ритмично, вбирая в себя вкус старшей. Тот самый вкус, который менялся каждый раз. Сегодня он был терпким, почти горьким — с оттенком той усталости, о которой говорила Мин. И надежды. Сладкой, тягучей, как мёд. — Ты такая… — Джон не могла закончить фразу. Её дыхание сбивалось, пальцы впивались в бёдра. Китаянка обхватила её ягодицы руками — крепко, притягивая ближе. Мин подалась вперёд, и Чжоу почувствовала, как её нос утыкается в твёрдый бугорок клитора. — Да, — простонала онни. — Да, прямо там. Не останавливайся. НинНин не останавливалась. Она двигалась языком так же ритмично, как Мин двигалась языком минуту назад. Они менялись ролями, но не силой — нежностью. — Ты умная, — выдохнула Ким. — Такая умная. Я люблю, когда ты думаешь. Когда ты строишь теории. Когда ты споришь со мной о вещах, в которых я ничего не понимаю. Чжоу застонала в ответ — звук вибрацией отдался в теле Джон, и та вздрогнула. — Твой голос… — прошептала старшая. — Он заводит меня больше, чем твой язык. Ты знаешь? Когда ты объясняешь мне что-то сложное, я теку. Прямо там, на стуле, за обедом. А все думают, что я просто слушаю. НинНин ускорилась. Мин вцепилась ей в волосы. — Я сейчас, — сказала она. — Я сейчас… Чжоу… Китаянка зажмурилась и приняла всё. Оргазм онни был долгим, почти беззвучным — только дыхание, только дрожь в бёдрах, только пальцы, сжимающие волосы до боли. Потом Джон обмякла. Съехала в сторону, упала рядом на стол. Лежала, глядя в потолок, пытаясь отдышаться. — Ты убиваешь меня, — сказала она. — Ты жива. — Чудом. Чжоу повернулась на бок, провела пальцем по животу Ким. — А теперь моя очередь, — сказала она. — Что? — Ты кончила. Я нет. Мин посмотрела на неё. — Хочешь, чтобы я села на тебя сверху? — Нет. Я хочу, чтобы ты взяла меня на руки. Как в первый раз. Старшая села. Притянула младшую к себе — легко, будто та ничего не весила. — Обхвати меня ногами, — сказала она. НинНин обхватила. Мин встала — держала её на весу, прижав к себе. Чжоу чувствовала, как напряглись мышцы её спины, как бьётся сердце — часто, гулко. — Я тяжелая? — спросила китаянка. — Ты лёгкая, как перо. — Врёшь. — Немного. Но я справлюсь. Джон прижала её к стене. Кафель был холодным — НинНин вздрогнула. — Замёрзла? — Немного. — Сейчас согрею. Пальцы Ким скользнули между ними, нашли вход. Чжоу почувствовала, как внутри всё сжалось — не от страха, от нетерпения. — Смотри на меня, — сказала Мин. Китаянка посмотрела. В глаза. Тёмные, глубокие, с крошечными отблесками лампы. — Ты — самое лучшее, что случилось в моей жизни, — сказала онни. — Не говори никому. Но это правда. Первый палец вошёл легко. НинНин выдохнула. — Второй, — попросила она. — Уверена? — Да. Второй палец. Чжоу закусила губу, чувствуя, как стенки растягиваются, принимают. — Хорошо? — спросила старшая. — Хорошо. Двигайся. Мин двигалась медленно, глубоко, и каждое движение отдавалось волной удовольствия. Младшая обхватила её за шею, уткнулась носом в шею. — Я люблю тебя, — прошептала она. Ким замерла. — Не говори этого сейчас. — Почему? — Потому что я могу заплакать. А я не хочу плакать. Я хочу чувствовать тебя. — Тогда чувствуй. Джон ускорилась. Пальцы двигались быстрее, глубже, и НинНин чувствовала, как приближается край. — Мин… я сейчас… — Я знаю. Позволь себе. Чжоу вцепилась зубами в плечо онни — не сильно, но достаточно, чтобы заглушить крик. Оргазм накрыл её, и она дрожала в руках Ким, сжимаясь вокруг её пальцев, чувствуя, как та шепчет: «Хорошая девочка. Моя хорошая. Умница». Они стояли так, пока спазмы не утихли. — Ты как? — спросила Минджон. — Ноги не держат. — Я держу. — Знаю.

***

Они сидели на полу библиотеки — уже одетые, с растрёпанными волосами и мокрыми ещё лицами. Джон держала кружку с чаем — откуда он взялся, НинНин не поняла. Может, Ким принесла с собой. Может, достала из сумки. Может, сотворила из воздуха. — Ты не перестаёшь меня удивлять, — сказала младшая. — Это хорошо? — Это страшно. В хорошем смысле. Онни отпила чай, протянула кружку Нин И. Та отпила. Чай был зелёным, чуть горьковатым, с мёдом. — Ты положила мёд? — Я знаю, что ты любишь. — Ты знаешь всё. — Не всё. Но главное — знаю. Они сидели, прижавшись плечами, и смотрели на книжные полки. В темноте корешки книг сливались в одну сплошную стену. — Мин, — позвала китаянка. — М? — Что будет, если нас узнают? Старшая помолчала. — Не знаю. Может быть, ничего. Может быть, всё. Но сейчас — неважно. — Почему? — Потому что сейчас ты здесь. А я здесь. И это единственное, что имеет значение. НинНин положила голову ей на плечо. — Я боюсь. — Чего? — Что однажды ты перестанешь брать мои яблоки. Что сигналы исчезнут. Что ты посмотришь на меня и не увидишь. Ким обняла её, притянула ближе. — Послушай меня. Я буду брать твои яблоки, пока ты не скажешь «хватит». Я буду оставлять сигналы, даже когда мы состаримся. Я буду видеть тебя всегда. Даже если ослепну. — Ты говоришь красиво. — Я говорю правду. За дверью послышались шаги. Кто-то прошёл мимо, не задерживаясь. — Нам пора, — сказала Мин. — Знаю. — Встретимся завтра? — Где? — В столовой. За завтраком. Ты будешь есть кашу. Я буду пить кофе. И никто ничего не узнает. — А потом? Джон посмотрела на неё. Глаза блестели в темноте. — А потом я возьму яблоко.

***

На следующий день за завтраком Чжоу сидела между Джимин и Эри. Ела кашу. Смотрела в тарелку. Ким вошла в столовую через пять минут после начала. Взяла поднос. Налила кофе. Прошла мимо их стола, не глядя. А потом протянула руку и взяла с подноса Нин яблоко. — Можно? — спросила она. Голос был ровным, спокойным. Джимин читала телефон. Эри спорила о чём-то с соседкой. Только младшая увидела. Только младшая поняла. — Можно, — ответила она. Мин ушла, не оглядываясь. Яблоко блестело в её руке. Китаянка смотрела ей вслед и улыбалась. Потому что это был не просто фрукт. Это было обещание. И оно было сладким.

***