Фаворит

Почему то Николай думал, что этот день окончится так же, как и все прочие: его отвезут ужинать, а после домой. Но, когда они покинули стрельбище, его повезли не привычными маршрутами, а совершенно иными, за город. Когда они выехали за чёрту города, он встрепыхнулся. - Куда мы? - К заливу. В Комарово, бывал там когда-нибудь? - Нет, в песне слышал. - Он поднял стекло окна, ветер мешал слышать нормально. - Но мне на работу завтра. - Сам же сказал, что на больничном, - Яков усмехнулся, переключил скорость, машина полетела по трассе, Николая вжало в спинку сиденья - Сегодня последний день. Ты не можешь увозить меня всякий раз, когда тебе заблагорассудится, до выходных можно подождать. Как другие по-твоему работают? - Хорошо, будет по-твоему, - этого ответа Николай точно не ожидал. - Так.... мы едем назад? - Нет, мы едем, куда ехали. А когда доберёмся, я позвоню в офис и дам отгул всем. Так справедливо? - ТЫ! Знаешь, что будет, когда ты разоришься? - Что? - Яков смеётся в голос, отвлекается от дороги, смотрит в возмущенные глаза. - Будешь работать, как и я, по профессии. Кто ты по профессии? - Я на нефтегазовом учился. Поеду в вахту, значит, месяц через месяц. Будешь ждать? Что ты там говорил, как другие по-моему работают? - Надо будет - подожду. Что улыбаешься, так все живут. - Все же надеюсь, что у нас есть пара лет до этого момента. - Яков убрал руку с коробки передач и, не глядя, обхватил пальцами затылок Николая, прочесал ногтями от шеи до макушки. - Знаешь, я даже люблю твою сознательность, но сегодня я ее не поддержу. Едем отдыхать. И Николай не стал спорить, приоткрыл окно, поменял в магнитоле кассету группы Roxett, откинулся на сидение. Он, пожалуй, растратил сегодня все свое желание спорить. Они заехали поужинать и добрались до коттеджа, снятого Яковом, уже сильно заметно. Шум волн было слышно прямо за террасой, но разглядеть уже было ничего нельзя. - Предлагаю сейчас спать, а утром на пляж. - Яков подошел к Николаю со спины, тот, отодвинув створку дверей, смотрел в темноту за порогом. - Купаться? - Если захочешь, как по мне, еще холодно. - Яков повернул его к себе, поцеловал в щеку. - Не сиди долго с открытой дверью, ночью тут прохладно. Твои вещи я поднял в спальню, если что-то не захватил, завтра купим. - И что? - Николай схватил Якова за локоть, едва он отвернулся, чтобы уйти. - Это все? Один поцелуй в щеку? - Хочешь два? - Смешок. Николай толкнул его в грудь ладонью, прижался, цапнул за нижнюю губу зубами и, изобразив оскорблённый вид, ушел по лестнице на второй этаж. Там было всего две комнаты, он зашел в открытую, хлопнул дверью, ему послышался смех в коридоре. Но он не стал на это реагировать, открыл сумку с вещами, повыкидывал оттуда одежду, ушел в душ. Он вышел через минут сорок в белом махровом халате, намотав тюрбан из полотенца на голову. Выключив везде свет, Николай упал на кровать, перевернулся на живот, сгреб руками мягкую подушку, пахнущую лавандой. В доме стояла тишина, часы на маленьком будильничке на тумбочке показывали чуть больше 11. Они впервые ночевали вместе с Яковом в одном доме, но ждать визита в свою спальню ему явно не стоит, он сам должен решиться. Когда сам захочет. А ему хочется. И не сегодня, не вчера, уже давно, всякий раз, когда Яков, прощаясь с ним, целовал его, а потом уходил, оставив с бешено стучащим сердцем. И мыслями: как это будет, когда наконец будет? Сладко? Больно? Неловко? Да, последнее с ним вполне возможно. Но сегодня все не так, как раньше. Между ними две двери и коридор, поцелуй этот еще дурацкий в щеку. Николай садится на постели, смотрит на дверь из-за плеча, полотенце падает с его головы, рассыпавшиеся по плечам волосы холодят шею. Николай спускает босые ноги на пол, идет к двери на цыпочках, ручка крутится почти беззвучно. Под дверью напротив пробивается свет, значит, не спит, может, занят, может, вернуться к себе? Если сейчас дверь будет закрыта, вернется. Не закрыта. В комнате включено настенное бра над постелью, Яков читает что-то в старом советском переплете, и кажется, что не видит Николая, но это только кажется. Пальцы крепче сжимаются на корешке книги. - Не спится? - Николай подходит ближе, видит назывние. Это сборник Островского. - Хочешь, почитаю? - Не хочу, - он садится на край кровати, забирает из рук Якова книгу, захлопывает ее, даже не заложив. - А чего хочешь? - Поцелуй на ночь, который ты мне задолжал, - он тянется, бьет ладонью по выключателю на стене рядом с изголовьем. Свет в комнате выключается, но не совсем темно, луна сквозь незашторенные окна светит ярко. - Строго одну штуку. Яков приподнимается, крепко сжимает его шею под затылком рукой, тянет к себе и вдруг переворачивает, роняет рядом с собой спиной на кровать. Нависает над ним. Халат теперь весь нараспашку, пусть узел пояса и держится. Яков сгибает ногу Николая в колене, ведет по нему губами, не смыкая их на коже, тот громко вздыхает, спрятав рот за костяшками пальцев. - Если так, - Яков упирается подбородком ему в колено, его взгляд обжигает, так же как и губы, и пальцы, сжатые на тонкой щиколотке. - Тогда мне нужно очень-очень осмотрительно выбрать, где же оставить этот поцелуй. Такого не было ни разу в воображении Николая. Он представлял всякое: и жестко, и нежно, и как угодно, но ему совершенно не хватало воображения представить, что Яков будет на него так смотреть. Восхищенно. На него, на Николая Гоголя, у которого фигуры никакой, сплошные ребра и все тонкие косточки, выпирающие под кожей. Но смотрит именно так, тянется все их поцеловать, но одумывается, гладит только, будто если поцелует, Николай уйдет. А как же он уйдет, когда даже голову поднять нет желания, он слабо шевелит плечами, когда Яков стаскивает с него халат, скидывает на пол. - Ну и усложнил же ты мне жизнь своими условиями, - Яков склонился над ним, обвел языком раскрыте губы Николая, но когда тот поддался навстречу, отстранился. - Но ничего, я и без поцелуев справлюсь. Справился. Руками, языком, зубами, дыханием горячим по прохладной коже. Теперь никто бы не смог усомниться, что Николай - Якова Петровича Гуро фаворит. Вся шея в следах-доказательствах, все плечи, живот, соски заласканые, измученные, Николай на локтях приподнимается, замирает, когда он за член его берётся. Тело его само бедра вверх подбрасывает, просится внутрь, в самое горло. И Яков берет, глубоко, утыкается носом в жесткие, пахнущие цветочным мылом волосы в паху, дышит тяжело. Он чувствует руки Николая у себя на голове, его пятки, упершиеся ему под лопатки, и дрожь, такую очевидную, что ясно - долго не продержится. Яков выворачивается, облизывает губы, собственный член ноет дико, он аккуратно снимает белье. Чувствительно безумно, он сжимает зубы, когда Николай тянется к нему, еще даже в ладонь не берет, обводит пальцами, примеряясь. Он сжимает в руке оба, и Якова сгибает остро-сладкой судорогой в самых нижних позвонках. И так быть не должно, он старше, опытнее и не должен ни коим образом сдаваться под нежными неловкими пальцами, но именно это сейчас и делает. Николай смотрит на него почти потерянно, дышит через рот и больше не в силах удерживать себя, Яков целует его. Стон перекатывается из горла Николая в его собственное, острые пятки опять бьют в спину, и они кончают оба с разницей в какую-ниудь поганую долю секунды. Николай замер под ним в томном блаженном послеоргазменном трансе, раскинул в стороны руки и ноги, дышал глубоко, почти ровно. А Яков не мог остановиться его целовать, вся та сотня поцелуев, что он задолжал за сегодня, ложилась на губы, щеки, скулы, Николай с улыбкой подставлялся под них. Наконец, он отстранился, оглядел лицо перед собой, спросил. - Ну что, столько поцелуев перед сном тебе будет достаточно? Николай фыркнул, словно он сморозил глупость. - Никогда. Никогда не будет достаточно.