two weeks

✮⋆˙

В комнате Ёнсо пахнет дёшево. Не потому, что она бедная – просто её духи стоят пятнадцать тысяч вон, и этот запах цветов, которых не существует в природе, смешивается с дымом от соседской кухни и влажностью из общей душевой. Союн сидит на краю кровати, аккуратно, чтобы не помять юбку. Оглядывается. Постеры на стенах – группы, которых она не знает. Стопка книг на полу – не учебники, а романы с потрёпанными корешками. Кружка с засохшим кофе на подоконнике. Ён стоит у окна, спиной к Союн, и смотрит в темноту. – Хорошо тут у тебя, – говорит Союн. Врёт. Но врёт красиво, как умеет только она – с той лёгкой улыбкой, которая не спрашивает, верят ли ей. – Не надо, – отзывается Ёнсо, не оборачиваясь. – Что – не надо? – Врать. Я знаю, как выглядит богатство. У меня его нет. Союн замолкает. В этом молчании – всё, что брюнетка не говорит обычно: что её богатство – не её, что каждое платье, каждое украшение, каждое появление на публике – это инвестиция, которую родители сделали в неё, и она должна окупить их с процентами. – Я не поэтому пришла, – говорит Союн наконец. – А почему? Юн не отвечает. Просто смотрит на силуэт Ёнсо – тёмный на фоне окна. Шатенка, двадцать лет, с глазами, которые видят слишком много. С губами, которые говорят слишком мало. С руками, которые она прячет в карманы толстовки, будто боится, что их украдут. – Повернись, – просит Союн. Ёнсо поворачивается. Медленно, как будто даёт время передумать. – Зачем я тебе, Союн? – Ты нравишься мне. – Нравлюсь? – Да. – Это всё? Союн встаёт. Подходит ближе – на шаг, на полшага, на расстояние вытянутой руки. Останавливается. – Этого мало? – Для тебя – мало. – Ёнсо смотрит ей прямо в глаза. – Ты не из тех, кто ходит по дешёвым общагам ради симпатии. У тебя есть цель. Я хочу знать, какая. Союн молчит. Потому что правда – у неё действительно есть цель. И эта цель – не Ёнсо. Или не только Ёнсо. Она сама не разобралась. – Может быть, я просто хочу побыть там, где меня не оценивают в деньгах, – говорит старшая тихо. – Ты всегда в деньгах, – усмехается Ли. – Даже когда их не произносишь. Они у тебя под кожей. Как вторая скелетная система. Союн чувствует укол. Обидный. Меткий. – Ты жестокая. – Я честная. Они стоят друг напротив друга. Воздух между ними густеет – не от страсти, нет. От напряжения. От недосказанности. От того, что каждая знает: сейчас произойдёт что-то, что нельзя будет отмотать. – Поцелуй меня, – говорит Союн. – Зачем? – Чтобы проверить. – Что проверить? – Поймёшь. Ёнсо смотрит на неё долго. Секунд десять – или целую вечность. Потом наклоняется – и целует. Сухо. Коротко. Без языка. Просто прикосновение губ к губам – и отстраняется. – Ну? – Не то, – выдыхает Союн. – А что «то»? – Когда ты перестанешь анализировать. Ёнсо усмехается – и целует снова. Уже иначе – с нажимом, с намёком, с вопросом, на который не нужно отвечать. Мун закрывает глаза, чувствует вкус – дешёвый кофе и мятная жвачка. Чувствует запах – те самые несуществующие цветы и что-то ещё, живое, тёплое, настоящее. Она кладёт руки на талию Ёнсо – та напрягается, но не отстраняется. Толстовка мягкая, старая, вытянутая на локтях. Под ней – тело, которое дрожит. Или ей кажется. – Ты боишься? – шепчет Союн в её губы. – Нет. – Врёшь. – Может быть. Союн тянет толстовку вверх. Медленно. Спрашивая глазами разрешение на каждом сантиметре. Шатенка поднимает руки – и ткань скользит по лицу, путается в волосах, падает на пол. Под ней – бельё. Кружевное. Дорогое. Чёрное, с тонкими бретелями и вышивкой, которую не видно в полумраке, но чувствуется под пальцами. Союн замирает. – Это... – она не договаривает. – Красивое? – Ёнсо смотрит куда-то в сторону. – Купила на распродаже. Думала, пригодится. – Для кого? – Для тебя. Это признание висит в воздухе. Тяжёлое. Липкое. Союн проводит пальцами по кружеву – по рёбрам Ёнсо, по ложбинке между её грудей, по ключицам, которые выступают острее, чем нужно. Младшая вздрагивает – не от холода, от прикосновения. – Оно красивое, – говорит Союн. – Но ты красивее. – Не надо... – Что? – Говорить то, чего не чувствуешь. – А ты знаешь, что я чувствую? Ёнсо поднимает глаза. В них – тьма. И свет. И что-то ещё, что брюнетка не может прочитать. Слишком умное лицо для двадцати лет. Слишком усталое. – Знаю, что ты не из-за белья пришла, – отвечает Ёнсо. – И не из-за меня. Ты пришла, потому что тебе нужно забыть, кто ты. А я под руку попалась. Союн чувствует, как эти слова въедаются под кожу. Потому что это правда. Почти правда. Не вся, но достаточно, чтобы болело. – Может быть, – говорит Союн. – Но сейчас я здесь. С тобой. В твоей дешёвой комнате, которая пахнет чужими духами и несбывшимися мечтами. И я хочу тебя. – Хочешь? – Да. – Тогда чего мы ждём? Союн расстёгивает молнию на юбке – она падает к ногам брюнетки бесшумной лужей. Потом тянет блузку через голову – та путается в хвосте, и Ёнсо помогает, высвобождая волосы Союн пальцами, слишком осторожными для случайного жеста. – Твоя очередь, – говорит Союн, кивая на юбку Ёнсо. Та смотрит на неё секунду – и стягивает джинсовую ткань вместе с бельём, одним движением. Остаётся только кружево. Тонкое, почти невесомое, держащееся на одной веревочке сзади. Мун сглатывает. – Ты знала. – Что? – Что я приду. Ёнсо пожимает плечами – жест, который должен быть небрежным, но выходит нервным. – Надеялась. Они стоят друг напротив друга – почти голые, почти чужие, почти свои. Свет из окна падает на кружево, превращая его в серебро. На кожу Ёнсо – в молоко. На лица – в тайну. – Ложись, – просит Союн. Ёнсо ложится на кровать – на тонкий матрас, на дешёвое постельное бельё, которое колется. Волосы шатенки разметались по подушке – каштановые, мягкие, пахнущие чем-то горьким. Союн садится сверху – на бёдра Ёнсо, на кружево, на эту тонкую грань между «можно» и «нельзя». Наклоняется, целует ключицы младшей, плечи, ложбинку между её грудей. Медленно. Смакуя. Как будто у них есть время. – Ты дрожишь, – замечает Союн. – Холодно. – Врёшь. – Да, – выдыхает младшая. – Вру. Союн проводит языком по кружеву – по краю, где ткань встречается с кожей Ли. Чувствует солёный вкус – пот, страх, возбуждение. Или всё вместе. – Разреши? – Что? – Снять. Ёнсо закрывает глаза. Кивает. Онни стягивает кружево медленно – сначала одну бретель, потом вторую. Ткань скользит по груди Ёнсо, по её рёбрам, по животу – и остаётся только кожа. Горячая. Живая. Открытая. – Ты красивая, – шепчет Союн. И в этот раз не врёт. Она опускается ниже – целует живот Ёнсо, пупок, линию трусов, которые всё ещё на младшей. Чувствует, как та выгибается, как пальцы впиваются в простыню, как дыхание сбивается. – Союн... – Что? – Не останавливайся. Она не останавливается. После – тишина. Такая плотная, что её можно резать ножом. Они лежат на узкой кровати, прижавшись друг к другу – не потому, что хотят, а потому, что иначе упадут. Ёнсо смотрит в потолок. Союн – на неё. – О чём ты думаешь? – спрашивает старшая. – О том, что завтра у меня экзамен. – И? – И я не готова. – Ты всегда готова. – Не всегда. Союн гладит Ёнсо по волосам – медленно, как кошку. Младшая не отстраняется, но и не прижимается. Лежит ровно, смотрит в одну точку, и в этом взгляде – пустота. – Ты пожалела? – спрашивает Союн. – Нет. – Честно? – Честно. – Ён поворачивает голову, смотрит ей в глаза. – А ты? – Я? – Союн задумывается. – Я не знаю. Они молчат. Снаружи кто-то кричит в коридоре, хлопает дверью, смеётся. Обычная жизнь, которая идёт мимо них. – Мне пора, – говорит Юн. – Знаю. Брюнетка встаёт, одевается – быстро, привычно, как надевает доспехи перед боем. Ёнсо не двигается, только смотрит. В темноте её глаза блестят – влажные, чужие, непонятные. – Увидимся? – спрашивает Союн у двери. – Увидимся. Она уходит. А Ёнсо остаётся – лежит на кровати, смотрит в потолок и считает до ста. На пятидесяти трёх она закрывает глаза. На семидесяти – открывает снова. В телефоне – сообщение. Неизвестный: Деньги перевели. Продолжай в том же духе. Ён стирает сообщение. Прячет телефон под подушку. И долго не может заснуть – потому что внутри неё что-то болит. Там, где кружево касалось кожи. Там, где губы Союн оставляли следы. Там, где она не разрешает себе думать. Она не плачет. Она умнее.

✮⋆˙