Cвет моей жизни, огонь моих чресел

Сравню ли с летним днем твои черты? Но ты милей, умеренней и краше. Ломает буря майские цветы, И так недолговечно лето наше! То нам слепит глаза небесный глаз, То светлый лик скрывает непогода. Ласкает, нежит и терзает нас Своей случайной прихотью природа. А у тебя не убывает день, Не увядает солнечное лето. И смертная тебя не скроет тень — Ты будешь вечно жить в строках поэта. Среди живых ты будешь до тех пор, Доколе дышит грудь и видит взор.

             Сейчас, оглядываясь назад, то лето кажется призрачным маревом. Но если закрыть глаза и затаить дыхание, всё еще можно почувствовать его вкус — терпкий, как недозрелая вишня, и тяжелый, как предгрозовое небо.       Кажется, это был 2014 год.       В ту пору особняк Фушигуро застыл в безвременье, словно муха в янтаре. Огромные залы пустовали, а тишина была такой плотной, что её, казалось, можно было резать ножом. Мать Мегуми была блистательной актрисой, чей тонкий профиль не сходил с афиш по всей Японии, и присутствовала она здесь лишь в виде мимолетного запаха дорогих духов и шуршания шелка в те редкие дни, когда возвращалась между гастролями. Она была нужна всем — режиссерам, критикам, обожающей публике, — но почему-то меньше всего времени проводила там, где была нужнее всего.       Мегуми рос в этой стерильной изоляции, под присмотром безмолвных слуг, превращаясь в некое подобие героя тех самых французских романов, которыми была набита их семейная библиотека. Ему было тогда четырнадцать, и он был мечтателен той трогательной мечтательностью, что свойственна запертым в башнях принцам: тонкие запястья, кружевные рубашечки, бледные колени, открытые шортами, вечно опущенный взгляд и душа, выпестованная слогом Флобера и Гюго. Он глотал книги одну за другой, прячась в пыльных лабиринтах стеллажей от прохладной реальности.       Перебирая эти воспоминания, легко увидеть, как неизбежно было крушение этого фарфорового мира. Мегуми ждал чего-то, сам не зная чего, пока солнечные лучи пронзали витражи библиотеки, высвечивая в воздухе танцующую золотистую пыль.       И тогда, сквозь застой старого дерева и воска, в его жизнь наконец ворвался Итадори Юджи, обрушился, как внезапный ливень на засушливое поле.       Это был июнь, наступило лето — длинное, изнуряющее, пахнущее раскаленным камнем. Мать, в порыве запоздалой заботы, настояла на репетиторе. Мегуми и так учился безупречно, но она, кажется, пугалась его затворничества. «Пусть пообщается хоть с кем-то живым», — бросила она перед отъездом на съемки в Киото.       Отец, Тоджи, человек, настолько далекий от светских увлечений и книжной неги, насколько гранит далек от кружева, лишь хмыкнул. Тоджи вырывался из общей картины особняка своей грубой, даже хищной, свободолюбивой силой. Но, желая поскорее закрыть вопрос, он позвонил какому-то старому знакомому.       — Нужен кто-то, кто смыслит в ваших бумагомараках, — пробасил он в трубку. — Чтобы пацан мой совсем не заплесневел.       И так появился он.       Итадори Юджи вошел в стерильную тишину библиотеки, как шаровая молния. Ему было тогда двадцать шесть — неприлично мало для репетитора в понимании отца, — розоволосый, шумный, и пахло от него чем угодно, только не пыльными книгами. Запахом сладкого одеколона, пены для бритья, мятной жвачки и чего-то такого теплого, животного, отчего у Мегуми до боли сводило челюсть.       Тогда Итадори числился ассистентом профессора в Токийском университете в департаменте японской литературы, но сама японская литература с её недосказанностью и созерцательностью никогда не была его истинной страстью. Он уважал тонкую меланхолию Сосэки и эстетику теней Танидзаки, но эти рамки были ему слишком тесны. Его тянуло к западным безумцам, к надрывной исповедальности Германа Гессе, мрачным безднам Бодлера и яростным экзистенциальным лабиринтам Франца Кафки. И даже в этом проявлялась его дикость.       Он был почти одержимо страстен к буквам на страницах, хотел чувствовать, как плоть горит в огне. Он был другим. Свободным? Наверное, существует прилагательное получше, которое смогло бы это описать, но и его будет недостаточно. И останется он таким до самого конца.       Тогда вредный четырнадцатилетний Мегуми ненавидел лишнее внимание к своей персоне. Он ненавидел саму мысль о том, что в его герметичный мир ворвется чужак. Личное пространство было для него священным алтарем, а этот мужчина с розовыми волосами осквернял его одним своим присутствием. Мегуми ненавидел это вторжение.       Ненавидел?       — Так, Фушигуро, — Юджи плюхнулся на стул напротив, слишком резко и шумно для этого места. Обивка возмущенно скрипнула под его весом. — «Быть или не быть» — это, конечно, база, но давай начнем с чего-то живого. Например, как бы ты описал чувство, когда тебе чертовски скучно и ты хочешь, чтобы этот странный парень поскорее свалил?       Мегуми поднял взгляд. Его лицо, привыкшее к роли бесстрастного созерцателя, оставалось маской ледяного спокойствия — десятилетие дрессировки воспитателями от родственников отца не прошло даром. Но внутри отчего-то всё мелко дрожало, рассыпалось мелким бисером. Учитель смотрел на него янтарными глазами, хитро прищурившись, усмехаясь. Такой взрослый, но совсем несерьезный. Мегуми опустил взгляд с его глаз и приметил едва выбивающуюся щетину на его челюсти. Учитель упоминал, что ужасно торопился, чтобы успеть к их первому уроку. Даже не побрился утром.       Наверняка она колется, оставит красные следы на коже, если прижаться слишком близко. Желудок отозвался слабым спазмом.       — «Я чувствую непреодолимое желание остаться в одиночестве», — произнес Мегуми. Его голос, уже начавший ломаться и обретать хрипловатые нотки пубертата, прозвучал неожиданно тонко. — Но я бы так не сказал.       Учитель рассмеялся. Этот звук был ярким, вибрирующим, абсолютно неуместным среди портретов суровых предков клана Зенин в тяжелых рамах. Он заставил сердце Мегуми пропустить удар и ухнуть куда-то в пустоту. Итадори закинул ногу на ногу, и ткань его брюк натянулась на крепком, тренированном бедре, обрисовывая рельеф, о котором в книгах Мегуми писали в контексте античных статуй. Он небрежно зачесал пятерней свои короткие розовые волосы, открывая вид на сильную шею и золотистую полоску кожи над воротником.       — Ого, какая холодная вежливость! — Итадори подмигнул ему, и Мегуми почувствовал, как жар мелкими уколами иголок приливает к ушам. — Значит, ты не хочешь, чтобы я уходил? Это радует. Потому что твой отец заплатил мне за то, чтобы ты не просто зазубривал сюжеты, а чувствовал текст.       Юджи подался вперед. Мегуми неосознанно откинулся назад.       — Литература — это ведь про страсть, Мегуми. Я могу называть тебя по имени? Про то, что заставляет людей сходить с ума, предавать королей и сжигать города. Ты очень способен в литературе и очень любишь читать, как мне сказали. Даже пишешь, да? Значит должен быть готов сгореть вместе с ними?       Мегуми молчал. Его имя, так легко слетевшее с чужих губ, осталось вибрировать на его собственной коже. Бесцеремонное и сладкое вторжение.       — Вы… — Мегуми запнулся. — Вы спрашиваете об этом так, будто литература — это руководство к действию, а не просто способ скоротать время.       Юджи снова усмехнулся, и на его щеках на мгновение обозначились ямочки, придав лицу обманчиво невинный вид. Но его тело, уже занимающее слишком много места в этом хрупком мире Мегуми, говорило о другом. Он потянулся к сумке, и Мегуми невольно проследил за движением его плеча — под тонкой тканью рубашки перекатился тугой жгут мышц.       — Для кого как, — Юджи выудил из недр сумки потертый томик, который выглядел чужаком среди кожаных переплетов с золотым тиснением их домашней библиотеки. — Для твоего отца это, может, и «бумагомарание». Но для меня это возможность понять, почему мы делаем то, что делаем. Посмотри вокруг, Мегуми. Каждое наше движение, каждый случайный вздох, то, как падает свет на твою руку или как ты сейчас закусил губу — всё это может быть бесконечно красивым. Все в мире романтично, если у тебя в сердце достаточно эпитетов, чтобы это описать.       Итадори подался еще ближе, так что Мегуми услышал запах его кожи — свежесть мяты, смешанную с чем-то терпким и мускусным, таким мужественным. Тогда Мегуми не понимал, почему учитель вечно пах мятными жвачками, и лишь годы спустя он со снисходительным смешком осознал: Итадори курил, и курил много, и таким образом старательно прятал запах табака от своего юного ученика.        И как жаль! Если бы Мегуми знал тогда, он готов был бы задыхаться в этой дурманящей неге, ловя носом горький шлейф сигаретного дыма, въевшегося в кожу на шее Итадори и в подушечки его сильных пальцев.       — Литература дает нам оправдание, — продолжил уже тише. — Она объясняет, почему нас с непреодолимой силой тянет к тому или иному, даже к тому, к чему тянуть не должно. Она легализует эту жажду. В книгах это называют «судьбой» или «роком», чтобы не называть это… безумием. Ты ведь понимаешь, о чем я?       Он положил книгу на стол. Мегуми прочитал название на корешке и нахмурился.       — Шекспир? Отец сказал, что вы принесете что-то современное, чтобы я… ну, как он сказал, чтобы я не «душнил».       — Шекспир всегда современен, если его не бубнить под нос, как молитву, — Итадори открыл восемнадцатый сонет. — Давай, Мегуми. Прочитай мне начало. Только представь, что ты не в библиотеке, а… скажем, в саду. И перед тобой человек, ради кого ты готов нарушить все правила этого чопорного дома. Не говори папе, что я так сказал. Хотя он скорее всего даже согласится.       Мегуми опустил взгляд на страницу. Буквы плыли перед глазами. Он чувствовал, как Итадори наблюдает за ним. Учитель словно изучал его, как редкий экземпляр в гербарии: бледную кожу, тонкую шею, скрытую воротничком, искусанные в кровь губы.       — «Сравню ли с летним днем твои черты…» — начал Мегуми.       Его голос дрогнул. Он звучал слишком по-детски, слишком тонко рядом с этим мужчиной, и ему стало почему-то стыдно. Но Юджи слушал, подперев голову кулаком. Его взгляд медленно переместился с книги на острые колени Мегуми. Он почувствовал, как этот взгляд физически касается его кожи — горячий, почти осязаемый. Но может он придумывает? Учитель мог просто задуматься, внимательно его слушая, и просто опустил взгляд. А если правда разглядывает? Мегуми стало тепло внутри от этой мысли.       — «…Но ты милей, умеренней и краше. Ломает буря майские цветы…»       — Остановись, — тихо прервал его Юджи.       Мегуми поднял глаза. Итадори смотрел на него странно, но это была не насмешка. Это было… сочувствие?       — Милей, умеренней… — эхом отозвался Юджи. В медовой глубине его глаз вспыхнул озорной огонек. Он вдруг резко подался вперед, стирая дистанцию, и хлопнул ладонью по раскрытой книге. — Вот тут ты врешь, Мегуми!       Мегуми вздрогнул. Рука учителя была огромной. Мозолистой, горячей, с четко очерченными венами.       — Я… я читаю, как написано, — выдавил Мегуми, стыдливо пряча глаза.       — В том-то и дело! — Юджи легко рассмеялся. — Ты читаешь слова, а не чувство. Ты когда-нибудь был влюблен, Мегуми? Ну, так, чтобы прям крышу сносило? Чтобы мир сужался до одного человека?       Мегуми замер, и его сердце вдруг споткнулось. Был ли он влюблен?       До этого момента сама мысль об этом казалась ему чем-то бесконечно далеким и даже немного неопрятным. Отец часто насмехался над ним, врываясь бесцеремонно в его комнату и неизменно находя его с книгой на коленях: «Когда тебя уже этот пубертат по голове ударит, а, Мегуми? Всё ходишь весь как хрустальная ваза, шепелявишь, от девчонок шарахаешься, будто они зачумленные». Мегуми лишь молча сносил эти нападки. Его действительно не интересовали сверстницы с их звонким смехом и непонятными намеками. Он был сентиментален, да, но он не был сумасшедшим. Как можно путать бумажные страсти с настоящими чувствами?       Но сейчас, когда Итадори сидел так вызывающе близко, когда его широкая ладонь, испещренная мелкими шрамами и жесткими мозолями, лежала почти на руке Мегуми, он чувствовал острое желание солгать. Ему хотелось обладать этим опытом. Хотелось казаться старше, страстнее, опаленнее жизнью — стать кем-то, кто может стоять на одном уровне с этим мужчиной, который наверняка уже знал о любви абсолютно все.       — Нет, — все же трусливо сказал Мегуми, чувствуя, как краснеет до корней волос. — Я… я учусь. У меня нет времени на… это.       Юджи весело хмыкнул, ничуть не поверив. В его взгляде проскользнуло что-то покровительственное, отчего Мегуми захотелось провалиться сквозь землю.       — Ну да, ну да. «Ученье — свет», — процитировал Юджи, комично закатив глаза, как школьник, которым он, по сути, уже давно не был. — Но Шекспир — это не про ученье, Мегуми. Это про жизнь. Вот посмотри на эту строку: «Но твое вечное лето не увянет…».       Юджи протянул руку и коснулся страницы. Его палец скользнул по строчке, и Мегуми показалось, что он видит, как бумага плавится под этим касанием.       — Представь, что это лето — это человек, которого ты… ну, очень сильно жаждешь, — Юджи снова подмигнул ему. Как вульгарно! — Человек, которого ты боишься потерять. Как бы ты прочитал это?       Мегуми затаил дыхание. В библиотеке стало душно до галлюцинаций.       — Я… я попробую, — прошептал Мегуми.       Мегуми казалось, что он тонет в расплавленном янтаре глаз учителя. Последние строки сонета застряли в горле, превратившись в горький ком. Когда стрелка массивных напольных часов в углу библиотеки с сухим щелчком замерла на часе завершения урока, тишина дома навалилась на них с новой силой.       — Ну, на сегодня хватит мучений, Фушигуро! — Юджи внезапно вскочил, потягиваясь всем телом так, что его рубашка опасно натянулась на груди. — Ты молодец. Думаю, к концу месяца мы заставим этих классиков плакать от восторга.       Он небрежно смахнул учебники в сумку, и Мегуми подумал, как вместе с этим движением из комнаты уходит жизнь. Он всегда будет ненавидеть именно этот момент — когда учитель прячет свои книги, завершая магию момента.       Библиотека мгновенно остывала, превращаясь из сакрального убежища в обычное, пыльное хранилище старой бумаги. Без присутствия Юджи этот дом снова становился тем, чем был на самом деле — мавзолеем, в котором Мегуми был заживо погребенным наследником.       — Итадори-кун, вы уже закончили? — Рокочущий голос отца раздался из дверного проема.       Тоджи стоял, прислонившись к косяку, скрестив на груди мощные руки. Он выглядел как хищник, который лениво наблюдает за тем, как другой хищник поменьше покидает его территорию. В этом доме Тоджи был единственным законом, и его массивная фигура делала Юджи на его фоне почти мальчишкой. Почти.       — Да, Фушигуро-сан! Мегуми делает успехи, — Юджи широко улыбнулся, и Мегуми стало странно обидно от того, как легко учитель переключил внимание на отца. — До следующего четверга?       — Провожу тебя, — коротко бросил Тоджи, кивнув в сторону выхода.       Мегуми сидел неподвижно, пока их шаги — тяжелые, уверенные шаги отца и легкие, пружинистые шаги Юджи — не затихли в длинном коридоре. Хлопнула тяжелая парадная дверь.       Так Итадори уходил, возвращался в свой свободный, взрослый мир, где не было места бледному мальчишке с затуманенным взглядом. А Мегуми оставался один; собирать осколки своего достоинства и ждать следующего четверга, как умирающий ждет глотка воды, зная, что эта жажда в итоге его и погубит.       Но в тот день после завершения их первого занятия, в ту же секунду как за учителем закрылась дверь, Мегуми согнулся пополам.       В животе возникла такая внезапная свинцовая тяжесть, что ему на мгновение показалось, что его сейчас вывернет наизнанку. Что же это? Это было что-то глубокое, утробное, пугающее. Что-то запретное. К горлу подкатил кислый жар.       Он не понимал тогда, что происходит с его телом. Он искал метафору для своего состояния и не находил её. Грубо, плотски, так невыносимо реально.       — Мегуми-сама? С вами всё в порядке? — Обеспокоенный голос пожилой служанки заставил его вздрогнуть.       Она стояла рядом с подносом, на котором остывал чай, и с тревогой всматривалась в его бледное лицо. Мегуми выглядел так, будто увидел призрака.       — Вы весь дрожите… Позвать врача? Тоджи-сама еще не ушел…       — Нет! Всё хорошо, — выдавил он, стараясь, чтобы голос не звучал как загнанный хрип. — Просто душно. Я прогуляюсь?       — Мегуми-сама, на улице гроза собирается! — донеслось ему в спину, но мальчик уже не слушал.       Он выскочил на террасу. Влажный воздух летнего вечера ударил в лицо, но не принес облегчения. Небо затянуло пепельно-сизыми тучами, и в этой предгрозовой духоте аромат жимолости и разогретой земли казался почти приторным. Мегуми спустился по каменным ступеням в сад, подальше от окон, туда, где густые заросли азалий скрывали его от глаз немногочисленных обитателей особняка.       В тени старой плакучей ивы он наконец остановился, прижавшись лбом к шершавой коре. Липкий пот заставил кружевную рубашку прилипнуть к спине, и каждое прикосновение ткани к коже вызывало новую волну той самой пугающей пульсации. Внизу живота по-прежнему ворочался свинцовый ком.       Перед глазами навязчиво всплывал образ: Юджи, смеющийся, закидывающий голову назад, обнажающий сильную, золотистую шею. Мегуми до боли сжал пальцы на коре дерева. Как его собственное имя скатывается с этого влажного, горячего языка.       Как легко эти широкие ладони могут обхватить его за талию, сминая тонкое кружево.       В этот момент в паху стрельнуло такой острой, тягучей негой, что у Мегуми подкосились колени.       И, ах если бы он знал, что это все только начало.

.

      Четверг наступил с неизбежностью гильотины.       Всю неделю Мегуми провел в лихорадочном оцепенении, прячась в тенистых углах особняка, как раненое животное. Книга, оставленная Юджи, лежала на его ночном столике — безмолвный свидетель его постыдных мгновений, когда он, задыхаясь, вжимался лицом в страницы, пытаясь уловить молекулы чужого запаха.       В коридоре раздались те самые шаги, и Мегуми замер над своим блокнотом. Сердце заколотилось в горле.       Юджи вошел так же, как и в первый раз: шумный, яркий, абсолютно живой. На нем была простая черная футболка, которая обтягивала его литые плечи так плотно, что Мегуми пришлось прикрыть глаза прежде чем их отвести.       — Привет, Мегуми! — Юджи улыбнулся, и эта улыбка была такой искренней, что ему захотелось закричать от несправедливости. Как он может так просто улыбаться после того хаоса, что он устроил в голове Мегуми? — Как старина Уильям? Не слишком утомил?       Итадори сел на свое место, но этот раз он не стал соблюдать дистанцию. Он пододвинул стул почти вплотную к Мегуми, так что их колени разделяли считанные сантиметры. Мегуми хотелось оттолкнуться от него как можно дальше.       — Я… я дочитал сонеты, — выдавил Мегуми, не поднимая глаз. Он чувствовал себя прозрачным, будто все его ночные фантазии были написаны у него на лбу крупным шрифтом.       — Да-а? — Юджи прищурился, и в его глазах промелькнуло то самое опасное лукавство. — И как тебе? «Ты будешь вечно жить в строках поэта»? Знаешь, Мегуми, поэты — жуткие собственники. Они запирают тех, кого любят, в клетки своих текстов. Чтобы никто другой не мог прикоснуться.       И вдруг, Юджи протянул руку и медленно, кончиками пальцев, повернул лицо Мегуми к себе, взяв его за подбородок. Кожа мальчика обожглась об этот жест.       — Эй, ты сегодня еще бледнее обычного, — тихо сказал Юджи. Мегуми в наступающей панике тяжело сглотнул и великой милостью было бы если прямо сейчас в окно обрушилась молния. — Не спал? Может болеешь?       О, ужас, Мегуми смотрел на его губы. На крошечную родинку. На то, как Юджи облизнул их, прежде чем продолжить. Пульсация внизу живота, ставшая за неделю его постоянной спутницей, вернулась с яростной силой. Свинцовая тяжесть наполнила пах, и Мегуми невольно сжал пальцы на тонкой ткани своих шорт.       — Душно, — прошептал Мегуми.       — Да-а, душновато, — легко согласился Юджи. Он выпустил подбородок мальчика, и Мегуми почувствовал себя так, словно его лишили опоры над пропастью.       Учитель быстро встал и приоткрыл окно, после чего вернулся на место и сразу откинулся на спинку стула.       — Ладно, не будем мучить Шекспира. Давай добавим в наш кабинет немного вересковых пустошей и йоркширского ветра.       Юджи выудил из сумки книгу, чей переплет казался таким же суровым и серым, как тучи за окном.       — Эмили Бронте. «Грозовой перевал», — торжественно объявил он, с глухим стуком кладя том на стол. — Это произведение как раз для такого настроения. Здесь уже не завывания сонетов. Только дикость, грязь и любовь, которая больше похожа на проклятие, чем на благословение.       Мегуми пытался унять дрожь в руках, делая вид, что крайне заинтересован оглавлением, хотя читал эту книгу еще прошлым летом. Но запах Юджи — этот вездесущий аромат мятной жвачки и теплого мужского тела — никуда не делся. Он заполнял всё пространство, каждый вдох.       — Знаешь, — Юджи пролистал книгу, — Хитклиф не был джентльменом. Он был стихией. И он любил Кэтрин так, что хотел, прости за выражение, сожрать её, чтобы она навсегда осталась внутри него. Это… — Юджи на мгновение замолчал, и в его глазах снова промелькнуло пламя, — это то самое, запретное, о котором мы говорили. Когда ты понимаешь, что другой человек — это на самом деле ты сам, только в другом теле.       Мегуми смотрел на строчки, но буквы прыгали, складываясь в одну единственную фразу, не имеющую отношения к Бронте: «Он только что трогал мое лицо».       — Так, Мегуми, почитаешь первые пять глав на следующую неделю, хорошо? А пока давай я тебе покажу сердце этой книги. Побудоражим сердца! Читай, Мегуми.       Мегуми опустил взгляд на подчеркнутые строки. Все книги Итадори были живыми, испещренными следами его бурной, хаотичной мысли. Мегуми любил с замиранием сердца листать страницы, где любимые строки учителя были подчеркнуты жирными, уверенными мазками карандаша, а поля заполнены размашистыми заметками на английском. Юджи спорил с авторами, восхищался ими, оставлял едкие комментарии или короткие восклицания прямо поверх типографского шрифта.       Сам Мегуми никогда так и не решится осквернить белизну бумаги. Но святотатство Итадори вызывало у него благовейный восторг. Он обожал читать именно его экземпляры, впитывая слой за слоем личность самого обладателя. Для него эти пометки были ценнее самого произведения; они были картой души его учителя, откровенным интимным дневником, выставленным напоказ, но только для Мегуми.       Он судорожно скрепил пальцы в замок на коленях и начал читать. Его голос, поначалу ломкий, постепенно приобрел лихорадочную глубину, которой он сам в себе боялся.       — «…Он больше я, чем я сама. Из чего бы ни были сотворены наши души, его душа и моя — одно».       Юджи слушал, прикрыв глаза. В полумраке библиотеки его лицо казалось высеченным из камня. Его кадык дернулся, когда он сглотнул, и Мегуми, поймав это краем глаза, тут же осекся и отчетливо слышал, как забилось его собственное сердце — заполошно, в самый ритм затихающего грома за окном.       — Продолжай, — выдохнул Юджи, не открывая глаз.       Мегуми сглотнул. Следующие строки обжигали язык:       — «Моя любовь к Линтону, как листва в лесу: знаю, время изменит её, как меняет зима деревья. Любовь моя к Хитклифу похожа на извечные каменные пласты в недрах земли. Она — источник, не дающий явного наслаждения, однако же необходимый…» — Мегуми запнулся на мгновение, его взгляд снова метнулся к Юджи. — «Нелли, я и есть Хитклиф!»       Юджи резко открыл глаза. Теперь он смотрел на Мегуми в упор. Тяжело, почти требовательно.       — «Я и есть Хитклиф», — повторил Итадори шепотом. — Понимаешь, о чем это, Мегуми? Полное растворение. Про то, что ты не можешь существовать без этого человека, потому что он — твоя кожа, твое дыхание, твое начало.       Юджи подался вперед, и его колено прижалось к голому колену Мегуми под столом. Случайно? Он ведь это случайно? Ох, как же Мегуми надеялся, что нет!       — А теперь прочти ответ Хитклифа, — Юджи перевернул книгу к финалу. — Вот, когда она оставляет его одного.       Текст перед глазами поплыл, но он нашел нужные строки:       — «…Ты сказала, что я тебя убил, так преследуй же меня! Убитые, я верю, преследуют убийц. Я знаю, призраки бродят порой по земле! Будь со мной всегда… прими какой угодно образ… Сведи меня с ума, только не оставляй меня в этой бездне, где я не могу тебя найти! О боже! Этому нет слов! Я не могу жить без жизни моей! Не могу жить без моей души!»       Мегуми выдохнул последнее слово и оно сорвалось с его губ почти стоном.       Юджи молчал несколько долгих секунд, глядя на то, как судорожно вздымается грудь мальчика под рубашкой, как дрожат его ресницы, отбрасывая длинные тени на бледные скулы. А затем губы учителя медленно растянулись в довольной торжествующей улыбке. Это была улыбка скульптора, наблюдавшего, как под его пальцами начинает оживать холодный мрамор.       — Ну вот, — с бархатной нежностью произнес Юджи. — Всего пара уроков, а ты уже не просто произносишь звуки, Мегуми. Ты наконец-то чувствуешь, что читаешь. Ты чувствуешь его, да? Это безумие, которое сильнее смерти?       Мегуми буквально плавился под этим взглядом, под этим низким голосом, признающим его право на эти взрослые, темные, запретные чувства. Ему хотелось, чтобы Юджи продолжал говорить, чтобы он одобрял каждый его вдох, подтверждая, что этот хаос внутри него и есть та самая «настоящая жизнь», о которой он раньше только догадывался.       Что его жажда тоже заслуживает похвалы.       — Вы… вы правда так думаете? — едва слышно прошептал Мегуми.       — Я это вижу, — Юджи чуть сильнее надавил своим коленом на его, и у Мегуми на мгновение потемнело в глазах. — У тебя и взгляд поменялся. Ты был таким колючим перед нашим первым уроком, ух! Ты поразительный ученик, Мегуми. Всё впитываешь мгновенно.       Позвольте впитать вас тоже.       Мегуми закусил губy.       Юджи медленно убрал ногу, но пространство между ними продолжало вибрировать, как натянутая до предела тетива. Он захлопнул книгу и пододвинул ее ближе к Мегуми.       — Оставь ее себе. Кажется, она тебе близка.       Мегуми сидел неподвижно. Ему казалось кощунством так просто прерваться, когда его кровь всё еще пела от каждого прочитанного слова, а кожа горела в месте недавнего касания. Юджи поднялся, и Мегуми невольно проследил за тем, как распрямилось его тело — сильное, крепкое, полное жизни. Итадори закинул сумку на плечо и на мгновение задержался, глядя на Мегуми сверху вниз. В полумраке его глаза светились раскаленным золотом.       — Домашнее задание, Мегуми, — Юджи чуть склонился, и Мегуми так хотелось подняться к нему в ответ, прижаться лицом к его. — Поромантизируй. Должен же найтись кто-то, кому ты бы посвятил эти строчки, да? Можешь даже посмотреть сериалы и найти себе любимую актрису. Подумай о ней. В пределах приличного, конечно. — Итадори звонко рассмеялся. — Ну ладно, чего это я, старикашка, тебя учить такому буду. Это ты у нас в самом расцвете.       Мегуми вспыхнул. Густой румянец мгновенно залил его бледные щеки, кончики ушей и шею. «В самом расцвете». Он мысленно перекатил фразу на языке. Учитель признал его? Как того, кто уже вступил на территорию взрослых чувств? Мегуми казалось, словно ему дали тайный пароль.       Означало ли это зеленый свет? Подумать… Можно ли было думать о самом учителе?       Итадори, легко улыбнувшись и помахав ладонью, скрылся за дверью. В коридоре тут же послышался низкий голос Тоджи.       Мегуми метнулся к окну и спрятался за тяжелой бархатной шторой. Он видел, как они выходят к калитке, за которой припаркована машина Итадори.       Внезапно Мегуми почувствовал острый укол зависти, такой горький, что во рту стало кисло. Его отец, вечно холодный и насмешливый, сейчас о чем-то буднично переговаривался с Юджи. Они понимали друг друга. Они принадлежали к одному миру. К взрослому. Они были так далеки от Мегуми, они не могли воспринимать его всерьез.       Юджи что-то сказал, а затем, по-свойски и легко, хлопнул Тоджи по плечу. Мегуми едва не затошнило.       Мегуми поспешно отвернулся и собирался уйти к себе, но какая-то неведомая сила заставила его остановиться.       Он медленно вернулся к дубовому столу. Его взгляд мгновенно нашел стеклянный стакан, в котором на самом дне еще поблескивало несколько капель воды.       Учитель пил из него.       Мегуми замер над столом. Его сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разобьет грудную клетку. Безумие!       Он осторожно, словно боясь обжечься, протянул руку и взял стакан. Стекло еще хранило едва уловимое тепло чужих пальцев. Мегуми поднес его к лицу. Он ничем не пах, но Мегуми нравилось представлять, что он вдыхает неизменный мятный аромат, вечно сопровождающий чужие губы.       Мегуми медленно повернул стакан, выискивая то самое место, которого касались губы учителя. Там, на прозрачной кромке, остался едва заметный след — влажный блик, точка соприкосновения их миров.       Как безумец, утоляющий жажду, Мегуми приложился губами к этому самому месту.       Холодное стекло обожгло его, но он не отстранился. Он закрыл глаза, вжимаясь губами в край стакана так сильно, будто пытался выпить саму суть этого человека, украсть частицу его силы, его невероятной жизни.       Его поцелуя.

.

      Неделя тянулась, как густая черная патока. Мегуми жил от завтрака до ужина в привычной рутине, но внутри него бушевала буря, сладкое предчувствие.       И так наступил четверг. Гроза, которая бродила вокруг Токио всю неделю, наконец решилась. Небо затянуло свинцом, и первые тяжелые капли ударили в окна библиотеки как раз в тот момент, когда Мегуми услышал знакомый рев мотора во дворе.       Юджи вошел в библиотеку, стряхивая капли воды с розовых волос. На нем была серая толстовка, влажная на плечах, и от него пахло озоном, дождем и всё той же сладкой мужественностью. Он тяжело дышал, видимо, бежал от самой машины, чтобы не промокнуть до нитки.       Мегуми тяжело сглотнул. И вместе с этим он запоздало понял, что встречал и провожал учителя, ни разу не вставая со своего места. Как невежливо! И сейчас, ведомый лихорадочным импульсом, он поднялся и сделал несколько шагов навстречу.       Но замер в шаге от Итадори. Сердце в груди тяжело ударилась о ребра и затихло в немом ужасе. Мегуми впервые осознал, что еще ни разу не стоял к учителю лицом к лицу вот так — в полный рост, без спасительной преграды мебели.       Разница казалась тектоническим разломом. Мегуми, гордо считавшись себя высоким для своего возраста, почувствовал себя совершенно крошечным. Юджи был воплощением мужественности и сокрушительной, здоровой мощи. Мегуми смотрел на него снизу вверх, с восхищением, с немым обожанием.       Его собственное лицо находилось значительно ниже уровня широкой груди Итадори. Прямо перед глазами — серая ткань, тяжело вздымающаяся от частого дыхания. Ближе, чем он мог бы себе позволить даже в самых смелых фантазиях. От влажной ткани исходил животный, манящий жар, который, казалось, плавил воздух. Мегуми видел каждую ниточку плетения на толстовке, каждую каплю дождя, застрявшую в ворсе, и ему стоило колоссальных усилий не податься вперед, не уткнуться лбом в этот перекатывающийся под тканью рельеф мышц.       Мегуми опустил взгляд.       Его губы находились ближе к паху Итадори, чем его глаза — к глазам.       — Ого, — Юджи чуть наклонил голову, и его взгляд, теплый и искрящийся дождевыми каплями, накрыл Мегуми сверху вниз. — Ты чего, Мегуми? Решил проверить, насколько я промок?       Юджи чуть наклонился. Теперь Мегуми видел, как на шее учителя пульсирует сонная артерия, и чувствовал аромат самой его кожи — смесь свежести дождя и горьковатого мужского пота.       — Я… я просто хотел поздороваться, — выдохнул Мегуми, и его голос сорвался на стыдливый шепот. Он не мог поднять глаз выше ключиц Юджи, завороженный этой мощью, этой зрелой грацией, которая подавляла его, лишала воли, заставляя чувствовать себя совершенно ничтожным.       Юджи издал короткий смешок, и этот звук отозвался вибрацией в костях.       — А, ну тогда привет! Только ты чего дрожишь? Может тебе кофту накинуть? Сегодня прохладно.       — Мне не холодно! — выдохнул Мегуми, и этот протест прозвучал почти отчаянно.       Юджи выпрямился, возвращая Мегуми возможность дышать.       — Ладно-ладно, тигр, но ты если что говори! — Итадори прошел к столу, по-хозяйски отодвигая стул. — Бронте мы оставим настаиваться. Сегодня я принес тебе кое-что другое. Пора немного сменить декорации с туманных пустошей на что-то более… острое, а?       Он выудил из своей сумки томик в черном переплете. Мегуми подошел ближе и сел на свое место, пряча дрожащие пальцы в рукавах.       — Шарль Бодлер. «Цветы зла», — Юджи гордо прочитал название. — Твой отец просил подтянуть твой французский и общую эрудицию, и я подумал… если уж мы учимся чувствовать, то Бодлер — лучший хирург для души.       Юджи открыл книгу где-то посередине и пододвинул её к Мегуми.       — Прочти «Гимн красоте». Ты уже знаешь правила. Прочитай так, будто ты спрашиваешь это у Бога… или у дьявола. Потому что красота, мой дорогой ученик, — это не всегда про ангелов. Иногда это то, что заставляет тебя падать на колени и просить о пощаде.       Мегуми опустил взгляд на страницу. Его пальцы коснулись бумаги, и он начал читать, чувствуя на себе тяжелый взгляд:       — «О Красота, ты дочь небес иль адской бездны? То благо льешь, то зло — тебе-то все равно! Твои лучи убьют одних, другим полезны, Ты действием двойным похожа на вино…»       Голос Мегуми окреп к последней строчке. Он поднял голову и обнаружил, что Юджи снова склонился над столом, подпирая подбородок ладонью. Теперь их разделяло лишь пространство книги, в полумраке библиотеки, под аккомпанемент беснующейся за окном грозы.       — Ну так что, Мегуми? — Юджи улыбнулся, и в уголках его глаз прорезались мелкие, лукавые морщинки. — Из рая или из ада пришла та красота, о которой ты думал всю эту неделю? Ты же выполнил домашнее задание?       Мегуми захотелось рассмеяться.       — Из ада, — прошептал он, глядя прямо в глаза учителю. — Красота из рая не заставляет так сильно… эм, ненавидеть себя за то, что ты на неё смотришь.       Улыбка Юджи стала шире, почти приобретая тот самый хищный оттенок, который Мегуми так жадно выискивал в своих снах.       — Интересный ответ, но меньшего я от тебя и не ожидал, — Юджи протянул руку и на мгновение коснулся пальцев Мегуми, лежащих на странице. — Прямо в точку.       Мегуми молчал, глядя на то, как капли дождя медленно ползут по стеклу, а потом, сам не зная, откуда в нем взялась эта отчаянная, почти наглая смелость, тихо спросил:       — А у вас… у вас есть девушка, Итадори-сан?       Юджи удивленно моргнул. Секундная тишина в библиотеке показалась Мегуми оглушительной и он уже успел проклясть себя за этот вопрос, но вдруг Юджи откинулся на спинку стула и звонко рассмеялся.       — Ну, справедливо! — отсмеявшись, выдохнул он. — Я тут читаю тебе такие заумные лекции, а сам так и не признался, откуда я, простой смертный, всё это знаю о любви. Наверное, выгляжу в твоих глазах великим теоретиком?       Он улыбнулся. В этот раз мягко, без тени насмешки.       — Но нет, Мегуми. Девушки у меня нет.       Облегчение накрыло Мегуми так внезапно, что у него на мгновение закружилась голова. Но вслед за облегчением пришла отрезвляющая мысль: Как эгоистично! Ведь отсутствие девушки у Юджи вовсе не означало, что у Мегуми хоть как-то прибавилось шансов на…       А на что? На что он надеялся? Чего он хотел от этого взрослого мужчины, такого далекого от его скучного подросткового мира?       Мегуми почувствовал, как его лицо снова обжигает стыдливый румянец. Он хотел невозможного. Но чего именно?       Юджи тем временем перестал улыбаться.       — А теперь мой черед спрашивать, — вкрадчиво произнес Юджи, и его голос опустился до низкого рокота. — С чего такой интерес к моей личной жизни? Тебе не кажется, что для анализа поэзии тебе слишком важно знать, свободен ли твой учитель?       Он не убирал взгляда, и Мегуми почувствовал себя загнанным в угол зверьком. Юджи протянул руку и медленно, кончиками пальцев, провел по корешку черного томика Бодлера, останавливаясь совсем рядом с ладонью мальчика.       — Или ищешь у меня совета? Расскажешь мне, Мегуми, о ком ты размышлял эту неделю? Может я могу помочь.       Мегуми наконец поднял взгляд, и его зрачки расширились так сильно, что радужка превратилась в тонкое кольцо. В голове воцарился белый шум, мысли путались, сбиваясь в испуганную стаю. Ему нужно было назвать имя. Любое имя, чтобы отвести этот пронзительный, слишком понимающий взгляд учителя от своей обнаженной души.       — Я… — Мегуми судорожно глотнул воздух, чувствуя, как паника парализует горло. — Мадс Миккельсен!       Юджи удивленно поморгал, на мгновение застыв.       — О? — переспросил он, явно не ожидая такого резкого и… специфического ответа.       — Мадс Миккельсен! — почти выкрикнул Мегуми, и тут же, осознав, что он только что выпалил, стыдливо закрыл лицо руками. С негромким стуком он буквально рухнул лицом на раскрытую книгу, пряча пылающие щеки в страницах Бодлера.       Какой позор! Он запаниковал. Но и не соврал — этот актер с сильными скулами и холодным, хищным взглядом всегда вызывал в Мегуми странный трепет, который он потом наконец-то сможет классифицировать.       Юджи секунду молчал, а потом разразился звонким, раскатистым хохотом, который заставил Мегуми еще сильнее вжаться в книгу.       — Ну, — выдавил Юджи сквозь смех, — вкус у тебя, конечно, отменный! Немного слишком сильно старше, Мегуми, но кто может осуждать подростковые гормоны? Выбор достойный.       Юджи потянулся и похлопал его по спине, поддерживая. Мегуми не шевелился, чувствуя, как жар от ладони учителя прошивает его насквозь даже через одежду.       — Вам… — Мегуми пробубнил это в страницы, так и не поднимая головы, — Вам не противно? Что я назвал мужчину?       Смех Юджи стих. Он не убрал руки со спины мальчика и начал успокаивающе поглаживать его между лопаток. У Мегуми перехватило дыхание.       — Конечно нет, Мегуми, — серьезно сказал Юджи, и в его голосе больше не было насмешки. — Значит, это твое предпочтение? Тебе вовсе не надо этого стыдиться. Любовь и красота не имеют пола, особенно в литературе… Да и в жизни тоже.       Он чуть задержал ладонь, прежде чем убрать её. Мегуми бы пожелал всегда ощущать этот жар между своих лопаток.       — Я рад, что ты можешь быть честен со мной, — добавил Юджи. — Чем лучше я тебя понимаю, тем точнее смогу подбирать тексты. И вообще, можешь делиться со мной чем захочешь. У тебя же нет старшего брата, да? Вот считай, обрел одного!       Мегуми наконец поднял голову, и его глаза, подернутые влажной затуманенной дымкой, замерли на лице учителя. Это предложение уколо в сердце.       Каждый нерв внутри Мегуми взбунтовался против этого. Вздор. Какой еще старший брат? Это предложение казалось изощренным способом оттолкнуть его еще дальше, выделить жирным шрифтом границы между их мирами.       Мегуми, внезапно разозлившийся, почти с вызовом посмотрел Юджи прямо в глаза, но тут же, словно опаленный этим золотистым светом, уронил взгляд вниз.       Его внимание снова приковали руки Итадори, покоящиеся на столе. Сильные, с аккуратно подстриженными ногтями, жесткими мозолями на суставах. Длинными пальцами.       Мегуми хотел эти пальцы у себя во рту.       Урок закончился в душном напряжении. Юджи ушел, оставив после себя сборник и пустой блокнот, куда Мегуми должен был переписать любимые стихи до следующего урока.       Всполошенный Мегуми, едва дождавшись, пока смолкнет рокот мотора, вылетел из кабинета на второй этаж.       Он запер дверь на щеколду. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь сизым светом грозового неба, пробивавшимся сквозь щели в тяжелых шторах. Он подошел к ростовому зеркалу в тяжелой позолоченной раме. Отражение смотрело на него с немой укоризной. Он тяжело дышал, чувствуя на спине фантомный жар от ладони Юджи, который, казалось, въелся в саму плоть.       Мегуми прикусил губу, ощущая на ней металлический привкус соли, и начал медленно расстегивать пуговицы. Пальцы казались чужими, непослушными. Одна пуговица, вторая, третья… Рубашка, соскользнув с узких плеч, бесформенным облаком упала на паркет. Он остался обнаженным по пояс, выставленный на суд собственного отражения.       Он разглядывал себя с почти болезненным пристрастием. Бледная, почти болезненная кожа. Тонкие дуги его ребер, вздымающиеся при каждом рваном вдохе. Острые ключицы, походившие на крылья запертой птицы. Мегуми провел кончиками пальцев по своей груди, чувствуя холод собственной кожи, и его охватило острое, едкое чувство неполноценности.       «У него точно были женщины», — билось в висках. Он представлял их: пышущих здоровьем, с мягким животом, с грудью, которая заполняет ладони. Мегуми смелее коснулся своей груди. Пальцы наткнулись на холодную плоскость. Ухватиться было не за что. Как такое тело — угловатое, хрупкое, лишенное женского тепла — может вообще привлечь кого-то вроде Итадори?       Его рука скользнула ниже, на талию. Никаких соблазнительных изгибов, только острые тазовые кости. «Несуразица», — пронеслось в голове, но ладонь против воли начала двигаться быстрее, сминая кожу.       Мегуми с силой потер грудь всей ладонью, и чувствительный сосок мгновенно затвердел, отозвавшись вспышкой острого, тягучего удовольствия. Он не выдержал и рвано выдохнул — звук в пустой комнате получился тонким и влажным, совершенно не похожим на его привычный голос.       — Пошлость… — прошептал он. Собственный голос напугал его и одновременно возбудил до дрожи. Его стон прозвучал тихо и сладко.       Почти женственно.       Он снова потер грудь, зажал сосок между пальцев, слегка потянулся навстречу этой боли. Тело отозвалось током. Приглушенные, неестественно сладкие стоны один за другим начали срываться с его губ.       — Итадори-сан… — выдохнул он в зеркало, видя свои расширенные, черные зрачки. Имя учителя на губах ощущалось как причастие.       Мегуми зажмурился, представляя, что это не его собственные пальцы, а его. Касающиеся там, где им нельзя. Где им необходимо касаться. Мегуми выгнулся в спине, отдаваясь этому лихорадочному, постыдному воображению. Другая ладонь, горячая и требовательная, скользнула под ткань шорт.

.

      По насмешливому року судьбы, старый клён в саду сдался под натиском затяжной непогоды первых недель июня и одна из тяжелых ветвей с грохотом обрушилась на панорамное окно библиотеки. Стекло брызнуло внутрь сверкающими осколками, распоров сукно на столах и засыпав корешки старых фолиантов.       И, к ужасу Мегуми, Тоджи решил перенести их уроки в спальню.       Первые два занятия превратились для него в изощренную пытку. Его стерильное личное пространство, холодное и закрытое ото всех, внезапно оказалось насквозь пропитано присутствием Юджи.       Слушая чтение очередного сонета от Мегуми, учитель присаживался на самый край его кровати, и от этого зрелища у Мегуми темнело в глазах. Простыни, на которых он еще утром метался в полусне, теперь приминали тяжелые, сильные бедра Итадори.       Мегуми казалось, что сама вселенная решила наказать его за ту постыдную вольность, которую он позволил себе в одиночестве. Это было похоже на изысканную кару: высшие силы привели объект его самых запретных фантазий прямо туда, где эти фантазии рождались. Каждый раз, когда Итадори глубоко вздыхал или менял позу, матрас под ним прогибался, и этот звук отзывался в животе Мегуми болезненной пульсацией.       Но больше всего его пугало злосчастное зеркало в позолоченной раме.       Оно стояло напротив, как немой обличитель. Мегуми казалось, что гладкая поверхность стекла хранит в себе память о его стонах, о блеске его обнаженной кожи и о том, как он выдыхал имя учителя в пустоту. В приступе паники Мегуми занавесил зеркало тяжелым бархатным покрывалом, пробормотав что-то невнятное о «мешающих бликах». Юджи лишь понимающе кивнул, хотя в его глазах на мгновение мелькнуло легкое любопытство.       А потом, что-то перемкнуло в его голове.       Мегуми с торжеством замечал, что Юджи приносит всё более смелую, почти откровенную прозу. В его мальчишеской гордости это означало лишь одно: учитель увидел в нем зрелость. Он признал в нем мужчину, способного выдержать жар этих строк. Но за этой гордостью росло нечто иное — томительная, пульсирующая тяжесть. Страх быть оскверненным сменился жаждой осквернения.       Он стал безумцем. Он стал наглее.       Мегуми стал сам искать прикосновения под узким писательским столом, намеренно прижимаясь голым коленом к мускулистому бедру Юджи, чувствуя сквозь тонкую ткань брюк его жар. Он склонялся над страницами всё ниже, почти до боли выгибая спину, подставляя учителю беззащитный затылок и бледную, лебединую шею, очаровательно покрасневшую от жара в комнате.       Мегуми выбирал футболки из тончайшего шелка, текучие, почти прозрачные на свету. Он двигался нарочито медленно, потягиваясь за книгой так, чтобы ткань задиралась по позвоночнику, обнажая жемчужную кожу и впадину живота. Он делал это на чистых инстинктах, еще не знающий всей своей силы, но уже упивающийся ею.       С замиранием сердца он наблюдал, как медовые глаза Юджи мазали именно по тем местам, которые Мегуми так отчаянно выставлял напоказ. Как грязно и пошло! Как же… греховно и красиво.       И вот июль. Сладкий, гнилостный запах перезревших плодов из сада просачивался сквозь щели, смешиваясь с ароматом мяты и одеколона, а иногда и шлейфом крепкого кофе, который Юджи приносил на своей коже.       Во вторую неделю жаркого месяца Юджи вошел в спальню на девять минут позже начала урока. На нем была темная льняная рубашка с закатанными по локоть рукавами, обнажавшими крепкие, загорелые предплечья, по которым змеились вены. Какой же он был красивый! По розовым волосам, взъерошенным и слегка влажным от липкого зноя, вниз к вискам скатывались тяжелые капли пота. Одна из них застыла у самого края его волевой челюсти, поблескивая в косых лучах солнца.       Мегуми прикусил изнутри губу. Податься бы вперед и слизать эту соленую влагу языком прямо с его кожи!       В его руках был томик, который Мегуми узнал, но никогда даже не держал в руках. В их доме «особая» литература, способная отравить неокрепший ум, всегда томилась под замком в крайнем шкафу библиотеки. Мегуми осознал с трепетом в груди, что это именно одна из таких.       — Твой отец пригрозил, что запрет меня в вашем подвале если я неправильно тебе ее объясню, — Юджи легко засмеялся и сел рядом с Мегуми, кладя книгу на стол. На обложке, под пальцами учителя, горело коротко: «Лолита».       — О, почему? О чем она? — Мегуми присел на самый край своего стула, уже привычно выгибаясь в пояснице чтобы склониться к учителю как можно ближе.       Юджи не спешил открывать первую страницу. Он внимательно посмотрел на Мегуми, и на неуловимую секунду его взгляд скользнул по его острым ключицам.       — О безумии, которое мы принимаем за любовь, — тихо произнес Юджи. — Какие скандалы рождала и рождает эта книга! Владимир Набоков поистине расшевелил литературный мир в свое время. Я подумал тебе будет интересно ответить на такую провокацию морали. Ведь ты у нас мастер видеть то, что скрыто за фасадом, верно?       Юджи покрутил книгу в руках, словно взвешивал на ладони опасное оружие.       — Эта книга — ловушка, Мегуми. Гумберт — чудовище, но Набоков наделил его языком ангела. Она написана так сладко, что ты можешь перестать замечать, как читаешь от лица этого чудовища. Она заставляет тебя любоваться грехом. Ты готов к такому?       Мегуми сглотнул, не сводя глаз с влажного виска Юджи. В горле застрял ком, и он смог лишь коротко кивнуть.        Юджи коротко посмеялся, и этот низкий звук на мгновение перекрыл гул цикад за окном. Он медленно раскрыл книгу, и сухой шелест страниц этого издания прозвучал особенно красиво — как надлом старого пергамента или тихий вздох.       — Послушай, как красиво начинает этот безумец Гумберт, — вкрадчиво произнес Юджи, склоняясь к Мегуми ближе.       И он начал читать.       В последствии Мегуми еще долго будет думать, как никогда в жизни не забудет голос Итадори именно по тому, как он выжигал на подкорке то, как учитель читал эти первые строки.       — «Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресл…»       …Грех мой, душа моя. Ло-ли-та: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Ло. Ли. Та.       Юджи читал медленно, почти шепотом, и Мегуми с завороженным восторгом наблюдал за движением его губ. Как он послушно следует инструкции Гумберта, смакуя каждый звук, выталкивая их наружу с почти осязаемым удовольствием.       Мегуми затаил дыхание.       Три слога.       Ме-гу-ми. «Ме» — мягко приоткрывающиеся губы, «гу» — глубокий, гортанный звук, «ми» — финальный выдох, замирающий на губах.       — «…Можете всегда положиться на убийцу в отношении затейливости прозы».       Юджи замолчал. Его палец медленно прочертил линию вниз по странице.       — Ну как? — Юджи поднял на него глаза. — Чувствуешь, как он её пробует? А ведь зовут ее по-другому. Видишь как он присваивает её себе через одно только имя?       Мегуми не мог ответить. Его собственное имя все еще билось у него в горле пойманной птицей, царапая гортань изнутри. Ему хотелось вытолкнуть его наружу, подставить под этот густой голос Юджи, чтобы тот так же попробовал его на вкус.       Юджи замер, глядя на Мегуми сквозь марево июльского зноя. Его рука медленно поднялась и, словно в забытьи, он провел тыльной стороной пальцев по скуле Мегуми. Касание было мимолетным, но кожа Мегуми в этом месте словно обуглилась. Юджи смотрел на его слегка потрескавшиеся губы, на его расширенные зрачки, и стало так душно, что, казалось, бумага под ними начнет тлеть.       — У тебя такой взгляд… — Юджи осекся. Он быстро убрал руку и кашлянул, выпрямляясь. — В общем, это про потерю контроля. Про то, как взрослый мужчина становится рабом своих чувств к ребенку. К тому, кого он не может…       Слово «вожделеть» повисло в воздухе, непроизнесенное, но отчетливое, как чернильное пятно на белой скатерти. Юджи облизнул губы и Мегуми увидел, как сильно вздымается его широкая грудь под тонкой тканью рубашки.       Мегуми не мог отвести взгляда от того, как судорожно дергается кадык на шее учителя.       — А что такое… — Он сглотнул, чувствуя, как пересохшее горло царапает слова. — Что такое «чресла», Итадори-сан?       Итадори замер. Он медленно, словно возвращаясь из глубоких раздумий, перевел взгляд на Мегуми. На его лице отразилось облегчение.       — Это… — Юджи замялся, пытаясь подобрать слова, чтобы звучало как можно приличнее. — Это старое слово, Мегуми. Анатомически это область ниже талии, на бедре. Но в литературе это всегда про страсть, мужское начало. Про то место, где рождается желание, которое невозможно усмирить.       Он не должен был этого делать. Но Мегуми всегда будет благодарен судьбе за то, что он тогда все равно это сделал. Юджи протянул руку и его широкая, горячая ладонь легла на бедро Мегуми, прямо над коленом, там, где тонкая ткань домашних шорт едва прикрывала кожу.       — Вот где-то здесь, — почти бесшумно произнес Юджи.       Он слегка сжал пальцы, и у Мегуми подкосились колени. Жар от ладони Итадори пронзил кожу, ввинчиваясь в кости, в кровь. Внизу живота вспыхнула невыносимая, живая пульсация, раздающаяся в его собственном паху, это греховное желание, которое заставляло его тело предательски выгибаться навстречу чужой руке.       Мегуми сдавленно выдохнул. Ему хотелось вскрикнуть, укусить, впиться ногтями в это льняное плечо, лишь бы эта пытка близостью не прекращалась.       Юджи не спешил убирать руку. Он смотрел на свою загорелую ладонь, лежащую на мертвенно-бледной коже ученика, его пальцы заметно дрожали. Наставник внутри него проигрывал мужчине.       Эта тишина, густая и порочная, внезапно лопнула перетянутой струной. Взгляд Юджи, до этого блуждавший по белизне бедра Мегуми, медленно скользнул выше. Его глаза вдруг удивленно округлились, а губы приоткрылись в коротком, едва слышном выдохе:       — Оу…       Этот звук подействовал на Мегуми как ушат ледяной воды. Пелена страсти мгновенно спала, обнажая ледяной, парализующий ужас. Мегуми опустил взгляд вниз, туда, где ткань его тонких шорт позорно вздымалась под тяжестью его собственного предательства. Его возбуждение было явным, настолько неприкрытым. Какой кошмар! Какое унижение!       С позорным писком Мегуми рванулся назад, отпихивая горячую руку учителя так, словно та была раскаленным железом. Он рухнул лицом прямо в раскрытый томик, вжимаясь лбом в страницы, мечтая лишь о том, чтобы земля под ним разверзлась и поглотила его вместе с этим оскверненным моментом.       — Мегуми! Эй, послушай… — Юджи тут же подался вперед, его голос слегка дрожал от смеси паники и вины. — Всё в порядке! Слышишь? Ты подросток, это абсолютно нормально. Это физиология, Мегуми, честно. Это я виноват, мне не стоило тебя трогать. Прости. Не стыдись этого.       Но Мегуми лишь сильнее зарылся лицом в книгу, вдыхая запах старой бумаги и типографской краски, который навсегда будет его любимым запахом. Он промычал что-то невнятное, захлебываясь собственным стыдом, и судорожно схватился ладонью за живот, сгибаясь пополам. Тупая, тянущая боль разлилась по низу живота, пускала разряды вверх по позвоночнику. Его возбуждение еще никогда не было таким сильным. Тело молило о разрядке, о прикосновении, о том, чего он не смел даже просить.       Юджи судорожно выдохнул. Мегуми чувствовал, как учитель замер в сантиметрах от него, не решаясь снова коснуться.       — Сильно плохо? — тихо, неуверенно спросил Итадори, и в его голосе прорезалась искренняя тревога. — Мне отойти? Кажется… тебе нужно время. Я могу выйти…       Мегуми замер. В его голове, разгоряченной болью и вожделением, вдруг промелькнула безумно отчаянная мысль. Если он сейчас отпустит его, если Юджи выйдет за эту дверь — всё закончится! Но он не может позволить себе сейчас остаться без учителя!       Он медленно оторвал лицо от книги. Его глаза, влажные, поплывшие от слез и невыносимого напряжения, поднялись на Итадори.       Он совсем не осознавал тогда, какую власть его красивые синие глаза имели над учителем с самого первого дня.       — Не уходите, — прошептал Мегуми, и его нарочито невинный взгляд впился в лицо Юджи. — Я… я не знаю, что мне с этим делать. Это так странно…       Какой хитрец! Какая наглость! Конечно же он знал, что с этим делать. Он уже успел провести не одну лихорадочную ночь под тяжелыми покрывалами, судорожно впиваясь ногтями в ладони и шепча имя Итадори до тех пор, пока голос не превращался в хрип. Но кто может осудить юного безумца?       Юджи застыл, его глаза растерянно забежали по комнате. Судорожно сглотнул.       — Мегуми… — голос Юджи надломился, стал совсем тихим, почти неузнаваемым. — Ты… ты никогда не… не трогал себя?       Мегуми медленно, с какой-то торжественной печалью покачал головой. Он смотрел прямо в золотистые глаза Юджи, ликуя внутри и сохраняя подернутый дымкой взгляд сладкого отчаяния. Он видел, как расширяются зрачки учителя, как его дыхание становится тяжелым, забивающим пространство между ними.       — Никогда, — выдохнул Мегуми, и эта ложь на его губах ощущалась слаще любого признания. — Это ужасно. Вы же… обещали быть мне старшим братом. Помогите мне?       Юджи судорожно выдохнул.       — Боже, Мегуми… — прошептал Юджи.       Тишина в комнате текла вязкой патокой. Юджи медленно поднялся, и через секунды Мегуми услышал сухой щелчок дверного замка. Этот звук отсек их от остального мира, от дома, от отца, от морали.       — Иди сюда, — наконец сказал Юджи.       Они устроились у подножия кровати. Юджи сел на пол, прислонившись спиной к тяжелому деревянному каркасу, и жестом велел Мегуми сесть между его широко расставленных ног. Мегуми подчинился, и его едва не прошило разрядкой на месте: в кольце этих мощных бедер он чувствовал себя крошечным, хрупким, почти невесомым. Тело Юджи казалось способным поглотить его, захлопнуть внутри себя, как драгоценный и запретный трофей.       Юджи склонился, его горячее дыхание опалило макушку Мегуми, а низкий, вибрирующий голос пробрал до самых костей.       — Я помогу. Слушай меня внимательно, Мегуми. Делай, что я скажу.       Мегуми, находясь в настоящем трансе, потянулся к поясу шорт. Пальцы дрожали, ткань поддавалась неохотно. Он стянул их, оставаясь в одном белье, и неловко задел тканью свой напряженный орган, от чего из его горла вырвался острый стон. Он почувствовал, как от этого звука за его спиной тяжело задрожала широкая грудь учителя.       — Не торопись, — прошептал Юджи прямо ему в ухо, и его рука легла на плечо Мегуми, слегка надавливая, заставляя откинуться назад. — Сними это.       Мегуми повиновался, чувствуя, как воздух холодит обнаженную кожу, только чтобы через секунду столкнуться с испепеляющим жаром Юджи. Он полностью откинулся назад, чувствуя лопатками твердые мышцы груди учителя. Это было вознесение. Под диктовку этого хриплого шепота, Мегуми коснулся себя. Осознанно, прилюдно, под присмотром своего бога.       — Вот так… обхвати, — Юджи раздавал указания, и его голос был похож на рокот далекого грома. — Сжимай крепче. Веди вверх, до самого конца… чувствуешь?       Мегуми задыхался. Он закатывал глаза, видя лишь мутное золото солнца, пробивающееся сквозь шторы. Каждое движение, каждое слово Юджи ввинчивалось в него, заставляя выгибаться в этих сильных руках. Губы Юджи едва касались его затылка, направляя, обучая его этой греховной анатомии страсти.       — Вот, Мегуми, — шептал Юджи, и его ладонь накрыла глаза мальчика, оставляя лишь узкую щель. — Тебе нечего стыдиться. Ты просто взрослеешь, это нормально…       Мегуми тонул. Он был рабом, оскверняющий благородство отцовского дома.       Он был уже на самом краю и перестал сдерживаться: из горла один за другим вырывались те самые сладкие стоны, которые он раскрыл в себе тогда у зеркала. Он утопал в этом кольце из чужих бедер, подаваясь назад всем телом, втираясь лопатками в широкую грудь Юджи, ища опоры в этом живом теле.       Юджи держал руки на собственных коленях. Его пальцы мелко дрожали, мертвой хваткой впиваясь в ткань брюк. Мегуми, затуманенным взглядом смотря вниз, видел свою разгоряченную плоть всего в паре сантиметров от этих крепких ладоней. Мысль о том, что Юджи до сих пор не коснулся его сам, была невыносимой пыткой. Он чувствовал, что умрет, если учитель этого не сделает.       Абсолютно пьяный от страсти, Мегуми откинул голову на плечо учителя. Их лица оказались так близко, и Мегуми ощутил на своей щеке чужое тяжелое влажное дыхание. По виску Юджи текла крупная капля пота, лицо его казалось потерянным, почти страдальческим, но взгляд оставался ужасающе сосредоточенным.       — Я так близок, но... Мои руки… они устали, учитель, — прошептал Мегуми, и его голос сорвался на середине. Он внутренне трясся от предвкушения, глядя Юджи прямо в потемневшие зрачки.       Юджи судорожно выдохнул и прочистил горло.       — Прости, Мегуми… я не могу, — его голос все равно раздался сорванным хрипом. — Я не могу тебя касаться.       Мегуми протестующе, почти жалобно простонал, и Юджи с силой зажмурил глаза. Он резко подался вперед, перехватывая дрожащие ладони Мегуми своими — огромными, горячими, накрывающими их целиком.       — Тогда давай так, — выдохнул Юджи ему почти в самые губы. — Я просто направлю тебя, хорошо?       Он плотно прижал ладони Мегуми к его же плоти, ведя их своими руками. Это была изощренная, почти святая в своей порочности близость. Мегуми чувствовал силу и уверенность движений Юджи, его сокрушительный контроль, который теперь направлял каждое движение его собственных пальцев.       За спиной Мегуми слышал тяжелое, рваное дыхание учителя, чувствовал, как тот буквально вжимает его в себя, не давая пошевелиться, заставляя проживать каждую секунду этого ускользающего контроля.       — Смотри, Мегуми, — шептал Юджи, ведя его ладонь вниз, сжимая её поверх его члена с такой силой, что из глаз Мегуми сыпались искры.       Мегуми снова закатил глаза от невыносимого удовольствия, его футболка окончательно задралась, обнажая живот, который сводило судорогой. Он был благословлен, вознесен на этот пьедестал удовольствия. Он выгибался навстречу рукам Юджи, упираясь пятками в ворс ковра, словно пытаясь оттолкнуться от земли и взмыть в то ослепительное небо, которое обещали ему пальцы учителя.       Развязка настигла его внезапно, как удар молнии в одинокое дерево на холме. Это была вспышка, взрыв вселенной, сокрушительная аллитерация наслаждения. Мегуми замер, приподнявшись над полом в исступленном экстазе, пока перед его зажмуренными глазами рассыпались мириады золотых искр.       Юджи выдохнул вместе с ним — тяжело, с каким-то утробным облегчением, — и прижал его к своей груди, не давая соскользнуть на пол от внезапной слабости в ногах.       Когда зрение постепенно начало возвращаться к Мегуми, а одуряющая вспышка удовольствия сменилась мягкой негой, он опустил взгляд вниз. Его лицо тут же залило густой краской: на темном льне брюк Итадори, подобно кляксам краски на траурном полотне, белели позорные следы его оргазма. Несколько жемчужных капель.       — Простите… Боже, Итадори-сан, я испачкал вашу одежду! — Мегуми начал судорожно извиняться, дергаясь, чтобы найти какую-нибудь салфетку.       Но Юджи лишь тихо посмеялся.       — Ничего, Мегуми. Всё в порядке. Они и так должны были отправиться в стирку вечером. Ты как? Легче?       Мегуми завороженно замер, зацепившись взглядом на руку Юджи. Те же белесые нити тянулись по его пальцам. Повинуясь инстинкту, столь же древнему, как сам грех, Мегуми перехватил его кисть. Он медленно, с религиозным трепетом, потянул эти пальцы к своим губам и взял их в рот.       Мегуми зажмурился, слизывая собственное семя с кожи Итадори. На языке смешался целый мир: терпкий мускус чужой кожи, соленый привкус пота и горькая нотка чего-то незнакомого. Мегуми почувствовал, как Итадори резко задержал дыхание, а через мгновение прерывисто, горячо выдохнул прямо ему в ухо. От этого звука в солнечном сплетении Мегуми снова сладко и томительно потянуло.       Мальчик ожидал, что Юджи сейчас же вырвет руку, отпихнет его, ужаснувшись этому безумству. Но вместо этого пальцы Итадори внутри его рта начали двигаться. Они властно поглаживали его язык, исследуя нёбо, пробуя на ощупь его податливость. Мегуми разомкнул челюсти, позволяя ему делать всё, что тот захочет.       Юджи пробирался глубже, его пальцы коснулись корня языка, исследовали самое горло. Мегуми послушно открывал рот шире. Учитель тихо простонал ему в ухо.       — Нет рвотного рефлекса… — сорванным голосом выдохнул Юджи.       Мегуми не совсем понимал в чем значимость этого факта, но чувствовал, как сильно это нравится учителю. В его душе расцвела торжествующая гордость. Он расслабил глотку, послушно заглатывая пальцы всё глубже, глядя на Юджи снизу вверх — преданно, порочно, разнеженно.       Но внезапно магия рассеялась. Мегуми всё еще чувствовал на языке терпкий привкус кожи Юджи, когда пальцы учителя вдруг дрогнули и почти испуганно выскользнули из его рта с влажным звуком.       Итадори резко отстранился. Его лицо, до этого затуманенное страстью, теперь выражало почти животный ужас. Он схватил Мегуми за плечи, мягко, но решительно отталкивая его от себя, словно пробуждая от глубокого гипноза. Итадори выпрямился, и шатающимися шагами, словно пьяный, прошел к столу.       Мегуми, оставшийся сидеть у подножия кровати, в сладкой неге наблюдал за ним. Его тело всё еще вибрировало от пережитого удовольствия, а в голове плыл розовый туман. Он смотрел, как Юджи лихорадочно хватает сумку, как его сильные руки не слушаются, неуклюже роняя на пол блокнот и учебники. Глухой стук книг о паркет заставил Мегуми вздрогнуть. Он запоздало осознал, что всё еще полураздет, и, вспыхнув от внезапного укола стыда, приложил усилия, чтобы дрожащими руками натянуть шорты обратно и подойти ближе.       Юджи наконец запихнул вещи в сумку. Он стоял спиной к Мегуми, и его плечи тяжело вздымались. Когда он наконец повернулся, его взгляд блуждал где угодно, но только не по лицу ученика.       — Закончим сегодня пораньше, — голос Юджи был сухим, почти безжизненным. — Почитай… почитай «Степного волка» Гессе к следующему занятию. Обсудим до «Трактата о Степном волке».       Мегуми нахмурился. Внутри всё неприятно сжалось от этой внезапной холодности. Он протянул руку к столу, касаясь пальцами темно-зеленого переплета.       — А как же «Лолита», Итадори-сан? Мы ведь только начали…       Но Юджи, словно ошпаренный, выхватил книгу прямо из его рук.       — Кажется, еще рано, — отрывисто бросил он, прижимая томик к груди. — Мне не стоило ее выбирать. Давай… как-нибудь потом.       Он выбежал из комнаты прежде, чем Мегуми успел что либо осознать. Дверь захлопнулась, оставив мальчика в оглушительном одиночестве.       Если бы Мегуми в этот момент не был так занят попытками унять дрожь в коленях, он бы заметил, как отчаянно Юджи натягивал полы своей льняной рубашки вниз, как горбился, словно под тяжестью невидимого груза, стремясь как можно скорее скрыться от чужого взгляда.       За окном пронзительно закричала цикада, обрывая затянувшуюся паузу.       Три слога. Три шажка по небу.

.

      Всю неделю до следующего занятия Мегуми жил в состоянии лихорадочного полусна. В солнечном сплетении поселился тугой ком тревоги, от которого подкатывала тошнота. Он старался и читал заданное, но буквы расплывались, превращаясь в призрачные очертания широких плеч и золотистых глаз.       И вот, близился временный конец его жутких мучений. За окном наконец раздался приглушенный рокот мотора, и Мегуми подбросило, словно от удара током. Он рванулся к подоконнику, стремительно отдергивая штору.       Итадори вышел из машины. На нем была простая темная футболка, облепившая мощный разворот плеч, и свободные спортивные штаны. Волосы были влажными, зачесанными назад — кажется, после тренировки, — и в этом облике было столько небрежной мужественности. Сердце Мегуми забилось в ребра оглушительно и инстинктивно, словно дикий зверек, узнавший своего хозяина.       Юджи замер в саду, потирая шею, и вдруг, словно почувствовав кожей чужой пристальный взгляд, вскинул голову к окну второго этажа.       Мегуми испуганно ойкнул и кубарем скатился на пол, вжимаясь спиной в холодную стену под подоконником. Сердце колотилось где-то в горле. Он не видел, как внизу Юджи на секунду задержал взгляд на пустом окне и как его лицо осветила нежная улыбка.       Мегуми выждал пару минут, вслушиваясь в каждый звук. Вот хлопнула входная дверь. Вот послышался низкий голос Итадори, здоровающегося со служанкой. И, наконец, — мерные, тяжелые шаги по лестнице.       Здесь!       В панике Мегуми запрыгнул обратно на широкий подоконник, судорожно расправляя шорты. Он схватил раскрытого Гессе и замер, подтянув одно колено к груди и стараясь придать себе вид максимально невозмутимый.       Дверь тихо скрипнула.       — Мегуми? — Юджи стоял на пороге, заполнив собой весь проем. От него веяло свежестью душа, чем-то миндальным, сладким до покалывания на языке. — Эй, привет.       — Здравствуйте, — тихо отозвался Мегуми, и это короткое приветствие едва не застряло в горле.       Внезапно его захлестнула дикая неловкость, словно они видели друг друга впервые. В памяти оглушительно вспыхнул позор прошлой недели: как он извивался под этими руками, как отчаянно и грязно вымаливал касания, как захлебывался собственным бесстыдством. Лицо стремительно, до самых корней волос, залило пунцовой краской, и Мегуми, не выдержав, почти спрятался за раскрытой книгой.       Итадори, разумеется, заметил это и тихо рассмеялся. Оставив сумку на столе, он подошел к подоконнику и Мегуми думал только ох, ближе, пожалуйста ближе! Юджи размял шею, глядя куда-то вдаль, за окно, и нервно выдохнул, словно собираясь с духом перед прыжком в ледяную воду. Он долго молчал, изучая носки собственной обуви, и только потом поднял взгляд к лицу ученика. Мегуми испуганно замер под этим нечитаемым взором.       Юджи улыбнулся самым уголком губ.       — Прости за прошлую неделю, Мегуми, — начал он, и его голос вибрировал от невысказанного напряжения. — Я столько всего сделал неправильно. Так грубо ворвался в твое пространство, заставил тебя чувствовать себя… неловко. Как я и говорил, тебе совсем нечего стыдиться реакций своего тела. А вот мне бы стоило постыдиться. Я дурак старый, поддался моменту. Мне не стоило. Прости.       Мегуми судорожно сглотнул. Он нерешительно кивнул, не сводя глаз с губ учителя.       — Вы… вы не злитесь на меня? — спросил он почти шепотом.       — Конечно нет! — горячо ответил Юджи. — Даже не думай об этом. За что мне злиться? Здесь только я идиот.       Они снова замолчали.       — Значит… — Мегуми запнулся, но всё же закончил: — Значит, вам ни чуточки не понравилось?       Юджи замер. Он закрыл глаза на секунду, и Мегуми увидел, как на его волевом лице проступила тень внутренней борьбы.       — Дело не в этом, Мегуми, — выдохнул он. — Это всё ужасно неправильно. Так нельзя. Тебе только четырнадцать. Я намного тебя старше. Я не хочу дурить тебе голову.       Мегуми сглотнул еще раз, ощущая, как его собственное сердце выстукивает ритм неизбежного падения. Он поднял глаза на Юджи — синие, бездонные, полные уже недетской проницательности.       — И поэтому, — голос окреп, приобретая опасную остроту, — поэтому вы заперли дверь на замок, когда зашли в комнату?       Кольцо замкнулось. Ловушка захлопнулась снова.       Мегуми не вспомнит потом, кто из них первым преодолел эти последние сантиметры разделявшего их воздуха. В памяти остался лишь смазанный кадр: книга, летящая на пол, и властный рывок, с которым Юджи притянул его к себе на самый край подоконника. Секунда — и Мегуми уже обвивал ногами крепкую талию учителя, утопая в его обжигающем тепле.       Первый поцелуй Мегуми. Неловкое, захлебывающееся столкновение. Вкус Итадори — теплый мускус, прохладная мята и едва уловимая горечь недавнего табака, осевшая на его языке.       Юджи вбирал его в себя, сминал его мягкие, неопытные губы с почти болезненной страстью. Сильные ладони обхватывали лицо Мегуми, удерживая на месте, словно бесценную и хрупкую находку. Его губы оказались удивительно пухлыми, горячими и мягкими, как лепестки экзотического цветка, опаленного зноем. Мегуми тонул в этом контрасте: твердость крепкой, идеально очерченной челюсти учителя и податливая нежность его рта.       Он чувствовал шершавость едва пробившейся щетины, которая покалывала его нежную кожу, вызывая сладкую дрожь. Юджи зажмурился, и его длинные ресницы затрепетали у Мегуми на скуле, щекоча кожу нежными взмахами крыльев испуганной бабочки. В рваных паузах между ними тянулись блестящие нити слюны, застывая на губах драгоценными каплями. Юджи прерывисто выдохнул ему в губы, и этот влажный порочный звук отозвался внизу живота Мегуми скрученным жгутом.       Мегуми летал. Он словно был рожден для этого. Для этой тяжести в коленях, для этих сильных рук, сжимающих его талию, для этой горчинки, ставшей слаще любого меда. Мегуми ликовал. Ничего никогда не сравнится больше со сладостью этого мгновения.       Юджи окончательно отстранился, хотя Мегуми, ведомый слепым инстинктом, еще мгновение тянулся вслед за уходящим теплом его губ, словно подсолнух за заходящим солнцем. Учитель лишь тихо посмеялся. Его широкие ладони плавно соскользнули с лица Мегуми ниже, совершая свое паломничество по тонкой шее, очерчивая хрупкие ключицы и острые плечи. На секунду он крепко сжал предплечья Мегуми и наконец остановился на талии.       — Ты ведь прочитал заданное? — голос Юджи стал низким, бархатным рокотом, вибрирующим где-то в грудной клетке, — Что Гессе говорил о взгляде Гарри Геллера?       Вопрос, столь невинный и строгий, прозвучал в этом моменте как кощунство. Мегуми растерянно моргнул, пытаясь выудить из затуманенного сознания строчки прочитанного.       — Он… безмерно печальный, безнадежно иронический, — начал Мегуми, его голос дрожал и срывался. — Направлен в сердце всего человечества… ах!       Предложение оборвалось на вдохе, переходя в тягучий стон. Юджи прижался губами к изящному сгибу между шеей и плечом Мегуми.       — Продолжай, — выдохнул Юджи в самую кожу, и Мегуми почувствовал, как учитель широко и медленно провел языком вверх, к самому уху.       В восхищении, граничащем с агонией, Мегуми откинул голову назад, макушка глухо стукнулась о стекло подоконника.       — Взгляд Степного Волка пронзал время… — заговорил он снова, уже как в бреду, едва ворочая языком. — И говорил он… Итадори-сан, пожалуйста…       Он отвечал, выплескивая заученные параграфы в раскаленный воздух комнаты, но внутри него звучала лишь одна молитва: только бы это не прекращалось. Каждое слово рифмовалось с движениями губ Юджи на его шее, превращая сухую прозу в самую порочную и прекрасную поэзию этого бесконечного лета.       Он готов был пересказать всю библиотеку мира, лишь бы этот зверь внутри учителя продолжал свой неспешный, ласковый пир.              С того дня их лето превратилось в бесконечную, лихорадочную анфиладу комнат, где единственным законом был сухой щелчок дверного замка. Этот звук становился для Мегуми сигналом к началу обещанного блаженства.       Их занятия становились похожи на затянувшуюся исповедь без покаяния. Проза лилась бесконечным потоком, вплетаясь в ритм их дыхания: суровая исповедальность Гессе сменялась кружевным изяществом Пруста, руки Юджи неизменно сменялись его губами, а губы — руками. Итадори всегда был нежен, так нежен, словно Мегуми был самым хрупким и драгоценным изданием в его библиотеке, редчайшим фолиантом в тонком пергаментном переплете. Мегуми отвечал прилежно, заучивая абзацы наизусть, и за каждую верную мысль, за каждую тонкую аллюзию он получал свою награду сполна.       Была прохладная поверхность рабочего стола, на который Итадори раскладывал Мегуми, пока тот прижимал к груди блокнот с выписанными стихотворениями. Его голос трепетал, летая над строчками «Аннабель Ли» Эдгара По, пока Юджи выцеловывал его бледное бедро.       А потом был «Театр» Моэма. Юджи держал Мегуми на коленях и философствовал о масках, которые мы носим, и о подлинности чувств, пока его пальцы неспешно расстегивали пуговицы на рубашке Мегуми. Одна за другой, они поддавались его натиску, обнажая бледную грудь навстречу душному воздуху.       Особенно Мегуми полюбился Бодлер и он просил учителя приносить побольше его стихов. Итадори не мог ему отказать.       Мегуми тонул в глубоком кожаном кресле. Его голова была запрокинута так сильно, что линия горла казалась неестественно длинной.       Юджи стоял над ним — массивная, темная тень. Его пальцы медленно и почти благоговейно перебирали иссиня-черные пряди волос Мегуми. Он распутывал их, точно нити драгоценного шелка, едва касаясь подушечками кожи головы.       — Читай, мой драгоценный, — выдохнул Юджи.       Мегуми послушно раскрыл томик. Его пальцы дрожали, едва удерживая тяжелую книгу.       — «Когда, закрыв глаза, я, в душный вечер лета, Вдыхаю аромат твоих нагих грудей…»       Горячие, влажные губы учителя прижались к шее, там, где под тонкой кожей испуганно билась жилка.       — «Я вижу пред собой прибрежия морей, Залитых яркостью однообразной света…», — Мегуми запнулся, когда Юджи прикусил его кожу.       — «Ленивый остров, где природой всем даны Деревья странные с мясистыми плодами…» — продолжал Итадори наизусть прямо в изгиб шеи и медленно опустился перед Мегуми на колени.       Мегуми жил в состоянии кристального, незамутненного блаженства. Каждое утро он просыпался с ощущением, что на его плечах покоится невидимое благословение, а внутри, прямо под ребрами, расцветает нечто огромное и сияющее. Он был абсолютно уверен: любовь. Он лелеял эту мысль, баюкал её в себе, как редкую жемчужину, и тайно гордился тем, что именно ему так рано открылась истина, недоступная миллионам.       Юджи вознес его на такой пьедестал, откуда мир казался крошечным и неважным. Учитель шептал ему на ухо самые нежные, любовные слова, и Мегуми таял, превращаясь в чистый восторг. В его маленьком мире время застыло в янтаре чужих глаз. Мегуми был уверен, что эта их великая тайна, его первый и самый сладостный секрет, будет длиться вечно — как бесконечный роман, у которого просто не может быть последней страницы.       Но, конечно, это не могло быть вечностью, а лишь её искусной имитацией, хрупким слепком из воска, тающем под дыханием осени. Насмехательством судьбы над неокрепшим сердцем.       И так наступила третья неделя августа, и небо над домом прорвалось тяжелыми дождями. Серые потоки воды размывали горизонт, превращая сад в тусклую декорацию. И многие годы после, каждый раз, когда небо над головой наливается свинцом, Мегуми будет чувствовать, как в горле поднимается горечь. Августовские дожди останутся для него временем траура по самому себе — тому мальчику, который еще не знал, что за небесное блаженство всегда выставляют счет.       Мегуми, как обычно, замер у окна, прижимаясь горячей щекой к запотевшему стеклу. Заслышав знакомый рев мотора, он привычно подобрался, но что-то в этот раз было не так. Итадори не спешил выходить. А когда дверь машины наконец распахнулась, Мегуми с нарастающим удивлением и липкой тревогой в желудке увидел, как учитель идет по залитой дождем тропинке.       В руках у него были две крупные картонные коробки. Юджи шел, низко склонив голову. Дождь нещадно хлестал по картону, а Мегуми стоял у окна, парализованный ледяным предчувствием.       Юджи вошел в комнату, щелкнув замком, и принес с собой запах сырой земли и холодного металла. Он выглядел измотанным. Коробки с глухим звуком опустились на пол, и этот стук отозвался в костях Мегуми погребальным звоном. Что-то было не так. Мегуми хватил страх.       Он сорвался с места и подбежал к учителю, намертво вцепляясь пальцами в его влажную футболку, сминая ткань, будто пытаясь удержаться за ускользающую реальность.       — Вы промокли... — выдохнул он, задирая голову.       В горле невыносимо запершило. Мегуми заглянул в любимые глаза и содрогнулся, увидев лишь помутневшую, беспросветную тоску.       Слезы обожгли веки, и отчаяние толкнуло Мегуми вперед. Он судорожно схватился за воротник чужой футболки и, привстав на носочки, потянулся вверх, ища спасения в единственном месте, которое знало его правду — в губах учителя.       Но Юджи отвернул голову. Мегуми слепо ткнулся губами в жесткую линию челюсти. Мегуми замер, прижатый к нему, чувствуя, как внутри него с оглушительным треском рушится мир.       Итадори с какой-то формальной нежностью положил широкие ладони на чужую талию.       — Нам нужно поговорить, Мегуми. Давай сядем.       Эти слова упали между ними тяжелым весом. Мегуми сглотнул соленую горечь.       Они сели друг напротив друга. Итадори долго молчал, глядя на свои руки, пока Мегуми нервно мял полы своей рубашки, судорожно сдерживая рвущийся всхлип. Наконец, Итадори поднял голову и посмотрел Мегуми прямо в глаза — испуганные, расширенные, ловящие каждое движение.       На губах Юджи появилась улыбка. Мягкая, но какая-то надломленная, почти виноватая.       — Все, что я делаю с тобой, ужасно неправильно, Мегуми, — начал он. — Я глупец. Безумец. Я не имею никакого права посягать на тебя. Я... я осквернил тебя.       Мегуми почувствовал, как к лицу прилила кровь от обжигающего негодования. Он вспыхнул и подался вперед, почти выпадая со стула, сокращая ту пропасть, которую Юджи пытался между ними вырыть.       — Нет! Это совершенно не так! — вскрикнул он, и его голос сорвался на высокой ноте. — Вы не оскверняли меня, учитель! Это совсем не так. Вы открыли мне глаза!       Но Итадори лишь медленно качнул головой.       — Я взрослый мужчина, Мегуми. А ты — подросток. Я конченный человек. Я совершил ужасную ошибку, которой мне нет и не может быть прощения. И все же я извиняюсь перед тобой. Прости меня.       Юджи на мгновение закрыл глаза, и Мегуми увидел, как в уголках его век скопились морщинки.       — Ты заслуживаешь всего мира у своих ног, — продолжал Юджи, и в его шепоте теперь слышалось благоговение, от которого Мегуми стало тошно. — Ты заслуживаешь чего-то благородного, высокого. Чего-то по-настоящему чистого, что не запачкает твою душу так, как это сделал я.       Мегуми смотрел на него в полном оцепенении. Ему казалось, что это какой-то затянувшийся кошмар, душный бред, вызванный августовским дождем. Он не верил ушам, не верил, что эти губы, которые еще неделю назад клеймили его ключицы, теперь произносят такие чудовищные, холодные слова.       — Значит... — голос Мегуми задрожал, и из глаз наконец брызнули слезы, которые он так долго сдерживал. — Значит, вы меня больше не любите?       Этот вопрос, детский в своей простоте и страшный в своей сути, заставил Юджи вздрогнуть. Он замотал головой и почти выкрикнул, повышая голос:       — Конечно же дело не в этом! — Он подался навстречу Мегуми, но тут же одернул себя, вцепляясь пальцами в край стола. — Всё намного, намного сложнее, Мегуми. Пойми... так неправильно, так не должно быть.       Мегуми неистово замотал головой, затыкая уши, отказываясь впускать в себя это безумие.       — Вы врете! — закричал он, и этот крик, надрывный и тонкий, полоснул по тишине комнаты. — Вы просто меня не любите! Почему? Я... я больше не привлекателен для вас? Я надоел вам?       Глаза Мегуми горели лихорадочным огнем.       — Я тоже могу вас удовлетворить, учитель, поверьте мне! Не бросайте меня! Я докажу! — Мегуми, не соображая, что делает, соскользнул со стула и упал на колени перед Итадори.       Его пальцы, не слушающиеся, ледяные от ужаса, стремительно рванули пуговицы собственной рубашки. Ткань с шорохом полетела на пол, обнажая бледную грудь. Не давая Юджи опомниться, Мегуми припал к нему, его руки неуклюже потянулись к кожаному ремню на брюках учителя, судорожно пытаясь справиться с тяжелой металлической пряжкой. Учитель никогда не давал касаться себя в ответ, но если Мегуми это сделает, Юджи обязательно передумает. Он не сможет уйти.       — Остановись! Мегуми, не надо!       Итадори испуганно, почти в панике, перехватил тонкие запястья и с силой толкнул его за плечи назад, пытаясь отстранить от себя эту невыносимую жертвенность. Хватка была резкой и неосторожной, и Мегуми коротко ойкнул от вспыхнувшей в суставах боли.       Этот звук подействовал на Юджи как всплеск ледяной воды. Лицо его исказилось от ужаса перед самим собой. Он тут же ослабил хватку и, подхватив Мегуми под мышки, одним движением потянул его вверх, усаживая на свои бедра.       — Прости... Боже, Мегуми, прости меня, я не хотел, — зашептал он, вплавляя Мегуми в себя, крепко обнимая его и пряча лицо в изгибе его шеи.       Мегуми обмяк в его руках, как сломанная кукла. Он прижался к горячему телу учителя всем собой, обвивая руками его шею так сильно, словно от этого зависела его жизнь. И заплакал — тихо, позорно, захлебываясь слезами, которые теперь стекали за ворот Юджи.       Юджи, не разжимая объятий, нащупал на полу брошенную рубашку. Он накинул её на вздрогнувшие плечи Мегуми, бережно прикрывая его наготу, и продолжал укачивать его, прижимая к себе всё крепче.       Учитель ждал. Он не прерывал эту тихую истерику, лишь мерно покачивался, баюкая Мегуми на своих коленях, пока рыдания не сменились редкими вдохами. Когда Мегуми, обессилев, сам немного отстранился, Юджи мягко обхватил его лицо ладонями, и Мегуми почувствовал тепло его больших пальцев, которыми учитель бережно стирал мокрые дорожки с щек.       На губах Юджи снова заиграла нежная улыбка.       — Мегуми, мой драгоценный... — прошептал он, продолжая ласкать его скулы так, словно запоминал их контуры навсегда. — Я ужасный человек. Я посмел отравить твою чистую душу своим собственным грехом. Поверь мне, так не должно быть. Я не имею права и дальше пропитывать твою душу этой грязью.       Мегуми нахмурился, его брови сошлись на переносице, а в глазах снова блеснул вызов. Он громко шмыгнул носом и, глядя в упор на учителя, спросил севшим голосом:       — Только потому, что я не взрослый? Только из-за этого вы называете нашу... нашу любовь грязью?       Итадори тихо вздохнул. Он протянул руку и пригладил непослушные волосы Мегуми.       — Ты невероятно умный мальчик, Мегуми. Ты чувствуешь больше, чем многие мужчины, прожившие жизнь. И думаешь ты совсем как взрослый... Но правда в том, что ты все еще ребенок. И это самое ценное, что у тебя сейчас есть. Пожалуйста, позволь себе побыть им как можно дольше. Не спеши туда, где всё — лишь копоть и пепел.       Тут лицо Юджи внезапно изменилось. Нежность никуда не исчезла, но она подернулась льдом суровой серьезности. Он нахмурился, и его хватка на плечах Мегуми стала тверже.       — Слушай меня внимательно. Никогда, слышишь? Больше никогда не позволяй взрослым людям касаться тебя так. Пока ты сам не вырастешь, пока не станешь равным им по силе и опыту. Не позволяй никому пачкать свою душу и обижать тебя, Мегуми. Обещай мне.       Мегуми пренебрежительно фыркнул, и в этом звуке было столько детского упрямства и подросткового протеста, что у Юджи дрогнули губы. Какие еще другие взрослые? Кому еще Мегуми может отдать себя? О ком еще он может мечтать, если весь его мир теперь пахнет только этим человеком?       Но Итадори неодобрительно качнул головой.       — Я серьезно, Мегуми. Мир полон людей, которые могут причинить тебе вред, прикрываясь красивыми словами. Таких, как я, — и намного хуже. Этого не должно повториться. Ты должен вырасти свободным от этого груза.       Дождь за окном продолжал свою монотонную работу, смывая пыль с листьев в саду.       Мегуми обиженно поджал губы, чувствуя, как внутри закипает колючая обида. Он упрямо сбросил теплую ладонь Итадори со своей макушки.       — Значит, всё, что было между нами, это была лишь «грязь»? — Голос Мегуми дрожал от негодования. — Просто грех? И всё?       Для Мегуми это была вселенная, рожденная из хаоса. Но в словах учителя он вдруг услышал нечто такое, от чего сердце похолодело. Он ужаснулся собственной догадке и резко вскинул голову, впиваясь взглядом в Юджи.       — Я просто для вас очередной наивный мальчик? Один из многих? Вы так меня видите?       Итадори вздрогнул, будто его ударили. Он тут же замотал головой, и его ладони, до этого неподвижные, крепко сжали талию Мегуми, притягивая его еще ближе.       — Вовсе нет, Мегуми! Боже, это вовсе не так, — выдохнул он, и в его голосе прорезалось отчаяние. — Я нахожусь в таком ужасе именно потому, что со мной такое... впервые. Ты у меня самый драгоценный, самый красивый. И я так хочу уберечь тебя от всего мира, малыш. Я хочу, чтобы ты прожил лучшую жизнь, чтобы твоя душа осталась такой же чистой, чтобы ты рос без забот и становился тем, кем пожелаешь.       Мегуми, не слушая до конца, мертвой хваткой вцепился в его плечи, сминая ткань футболки.       — Ну так берегите! — закричал он, снова срываясь на плач. — Почему вы меня бросаете, если хотите уберечь?! Останьтесь со мной и берегите меня сами, Итадори-сан! Не отдавайте меня этому миру!       Но Юджи не ответил. Он лишь тяжело вздохнул и, словно лишившись всех сил, бессильно уронил голову, прижимаясь лбом к груди Мегуми. Он замер, закрыв глаза и слушая бешеный стук сердца под ним.       — Прости меня, Мегуми... — снова прошептал он ему в кожу. — Прости. Я... я уезжаю далеко из Японии. И надолго. Прости меня.       Мегуми сглотнул тугой ком в горле. Его пальцы медленно разжались, и он, поддаваясь последнему порыву, прижался носом к мягким розовым волосам учителя, еще влажным от дождя. Он вдыхал этот родной запах, наполняя им свои легкие до отказа, стараясь впечатать этот аромат в свою память, прошить им нервные окончания, чтобы хватило на всю оставшуюся жизнь.       Его правда бросают.       — Но я ведь вырасту... — прошептал Мегуми в макушку. — Я обязательно стану таким же взрослым, как вы. Вы и тогда... и тогда не согласитесь быть со мной?       Юджи медленно поднял голову. Его взгляд оставался бесконечно печальным, но в глубине зрачков вдруг вспыхнуло нечто похожее на надежду. Он осторожно коснулся губами лба Мегуми.       — Когда это время наступит... — тихо, но твердо произнес Итадори. — Я найду тебя, мой малыш. Где бы ты ни был, я обязательно тебя найду. И тогда мы сможем быть вместе по-настоящему. И тогда... я клянусь тебе, Мегуми, я ни за что и никогда тебя не отпущу.       Мегуми смотрел на него сквозь пелену слез, и этот расплывчатый силуэт учителя стал последним кадром его бесконечного сладкого лета. Мегуми хотел протестовать. Внутри него всё кричало, билось в истерике, требовало позорно упасть в ноги, хвататься за полы одежды и умолять: «Не уходите, только не оставляйте меня!»       Но он не шевельнулся.       Он лишь молча наблюдал, как Юджи — теперь подчеркнуто собранный, с окаменевшим лицом — совершает свой последний ритуал. Учитель медленно убрал в сумку блокнот и свое издание Бодлера. И Мегуми никогда не узнает, что там, между страниц, затаилось его собственное фото, которое Юджи украдкой стащил с его рабочего стола.       Мегуми не пошел следом. Он остался наверху, в ставшей мгновенно чужой комнате, слушая, как шаги Юджи затихают на лестнице. Снизу доносился бодрый голос Тоджи — отец сердечно прощался, хлопал Итадори по плечу, желал удачи и обещал, что они обязательно выпьют вместе, когда тот снова будет в городе.       Мегуми смотрел в стену, слушая, как хлопает входная дверь. Он не подошел к окну. Он не знал — и не узнает — что Юджи еще долго сидел в салоне, сжимая руль до белизны в костяшках, и неотрывно смотрел на темный проем окна второго этажа, не в силах завести мотор.       В комнате воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь мерзким, монотонным стуком дождя по стеклу. Мегуми долго сидел за столом, глядя в пустоту, пока оцепенение не сменилось тупой болью. Вспомнив о забытых коробках, он встал. Ноги были ватными, чужими.       Он медленно подошел к первой коробке и сорвал клейкую ленту. Внутри, тесно прижавшись друг к другу, лежали книги. Весь мир Итадори. Мегуми вытянул один том, другой... Каждая страница была живой: поля исписаны размашистым почерком учителя, важные мысли подчеркнуты с такой силой, что бумага истончилась. Каждая книга словно хранила его запах и тепло его рук.       Юджи оставил ему свою душу, запертую в типографской краске, потому что это было единственным, что он мог отдать.       Мегуми прижал к лицу потертый переплет и зашелся в страшных, беззвучных рыданиях, сползая на пол. Он плакал над каждой исписанной строчкой, понимая, что теперь он снова по-настоящему один в этом огромном мире.

.

      И учитель был прав: в мире оказалось слишком много взрослых, которые могли и хотели его обидеть. Но одно обещание Мегуми все же не сдержал — он позволил им пачкать свою душу, позволил топтаться на ней тяжелыми грязными сапогами.       И каждый раз, когда чьи-то чужие, холодные, безразличные руки касались его кожи, Мегуми с каким-то безумным, извращенным торжеством смотрел в пустоту над собой. В его груди клокотало отвратительное злорадство, направленное в бесконечность. «Вот видите, учитель? Смотрите на это!» — думал он, захлебываясь горечью. — «Это ваша вина. Вы меня оставили. Вы бросили меня в этом вольере, а теперь удивляетесь, что звери пробуют меня на вкус?»       Первым после Итадори стал новый учитель истории в школе. Он запирал дверь кабинета на замок — звук, который когда-то обещал Мегуми рай, теперь предвещал лишь серую боль. За неправильные ответы учитель бил его тяжелой линейкой по ладоням, а за верные — с сухим, плотоядным придыханием забирался ладонью под рубашку, медленно ведя пальцами вверх по позвоночнику. Мегуми стоял неподвижно, глядя в стену, и представлял, что это лишь досадные помехи в его ожидании.       Потом была школьная медсестра. Она с клинической одержимостью настаивала, что Мегуми должен раздеться догола для проверки на мифическую сыпь. Она заставляла его стоять посреди белого, пахнущего хлоркой кабинета и долго любовалась им, словно он был безжизненной фарфоровой куклой на витрине дорогого магазина. Её взгляд скользил по его телу, как липкая лента, и Мегуми чувствовал себя экспонатом в анатомическом театре, лишенным права на стыд.       Но самым уникальным в начале этого параде уродов был его дальний кузен Наоя. Он прожил в их резиденции целое лето, отправленный помогать в воспитании наследника. Наоя был изыскан в своей жестокости. Помимо прочего, у него была привычка тушить сигареты о кожу плеч или бедер Мегуми.       В такие моменты Мегуми до боли зажмуривал глаза и представлял, что это были сигареты, только что вынутые из губ Юджи.       И он позволял им всё. Он смотрел, как его душа покрывается шрамами, ожогами и отпечатками чужой похоти, и в каждом новом аду он видел лишь молчаливый упрек тому, кто его оставил. Каждое осквернение было его способом крикнуть в пустоту: «Смотрите, учитель, как я берегу свою молодость, как вы и просили!»       Количество страшных теней в его жизни росло в геометрической прогрессии, значительно увеличившись к восемнадцатилетию, и также резко уйдя на спад когда он перешагнул порог двадцати. Мегуми взрослел, учился выстраивать вокруг себя колючую проволоку из ледяного безразличия и колючих взглядов, обретая, наконец, контроль над своим телом, что раньше принадлежало каждому, кто за него зацепится.       Он учился прилежно, вгрызаясь в гранит знаний с какой-то яростью. Поступление в Токийский университет на факультет японской литературы был неизбежным путем по следу, оставленному на песке. И с первых студенческих дней он шел прямиком к профессору Масамичи Яге, человеку, чьим ассистентом был Итадори тогда.       Там он и узнал: Итадори улетел в Америку. Так далеко, словно океана было недостаточно, чтобы воздвигнуть стену между ними. Словно он специально выбрал другой край света, чтобы сбежать от Мегуми как можно дальше. Там учитель вел лекции, писал научные труды и ассистировал великим писателям, становясь частью того самого мира высокой литературы, о котором они когда-то мечтали вдвоем в запертой комнате.       Мегуми выпускался и буквально упросился в ассистенты к профессору Яге. Он неосознанно копировал каждый шаг своего учителя. И даже в своей памяти продолжал называть его так. Мужчин в его жизни становилось всё меньше — теперь он умел бить по рукам прежде, чем они коснутся его плеча.       Но была одна вещь, с которой он не мог справиться. Зеркала.       В его новой квартире в самом центре Токио, обставленной со вкусом и холодным минимализмом, все зеркальные поверхности были плотно занавешены тяжелой темной тканью. Мегуми не мог смотреть на себя. Он видел в отражении лишь пергамент, на котором десятки оставляли пятна чернил и грязные пометки. Он видел следы и шрамы, но, что самое страшное, он видел там пустоту на месте чистой души, о которой так молил Юджи.       Он стоял посреди своей тихой квартиры, слушая гул мегаполиса, и ждал. Ждал, когда время, наконец, дожует остатки его юности, чтобы когда-нибудь — в другой жизни или в другом августе — Юджи исполнит часть своего обещания.       Найдите же меня, учитель. Найдите то, что от меня осталось.

.

      Стать писателем для Мегуми было неизбежным путем. Он писал еще до того, как в его жизни появился Юджи, но после того лета перо превратилось в единственный инструмент, способный хоть как-то сшить лоскуты его растерзанного «я». Он писал каждый день, исступленно и методично, вываливая на бумагу накопившуюся внутри желчь, выворачивая сердце наизнанку до тех пор, пока оно не опустошалось.       Его первая книга, выпущенная под надзором профессора Яги, обернулась оглушительным успехом. Честно говоря, Мегуми не питал иллюзий и ясно осознавал, что этот взрыв популярности заслуга не столько слога, сколько принадлежности к фамилии Зенин. Родственники, которых он презирал, тянули за всевозможные ниточки, раздувая успех наследника, чтобы выставить его как трофей своей фамильной гордости.       Но Мегуми было плевать на причины. Он продолжал писать.       Из-под его пера выходили исторические романы, духовные трактаты, повести о потерянных моряках и беспризорных детях. Он писал почти без разбора и почти без души. Однако во всем этом пестром калейдоскопе сюжетов была одна неизменная константа: образ учителя литературы.       Этот персонаж мелькал неизменно в каждой книге. Он проходил сквозь стены его прозы, как бесплотный призрак, всегда обладая тем же тембром голоса, тем же теплом, мудростью, идущей в руку с ярким характером. Для прессы, критиков и восторженных читателей это стало «милой авторской деталью» — символом глубокой преданности и благодарности наставнику, который поставил юный талант на ноги и открыл ему путь к свету.       Мегуми лишь снисходительно улыбался, подтверждая эти удобные, причесанные догадки.       Никто из них даже не подозревал, что каждая страница была зашифрованным криком о помощи. Мегуми почти молился — если в его мире еще оставалось место для богов, — что там, за океаном, Юджи откроет одну из этих книг. Что он узнает себя в случайном описании жеста или в ритме фразы.       «Ты будешь вечно жить в строках поэта».       Мегуми сделал Юджи бессмертным, заточив его в клетку из слов, надеясь, что однажды этот бумажный призрак обретет плоть и наконец-то закроет ту самую дверь на замок, чтобы закончить их прерванный урок. Он верил, что если он напишет достаточно много, то количество букв рано или поздно перерастет в реальность, и Итадори вернется, непременно вернется.

.

      И вот Мегуми исполнилось двадцать шесть. Столько же, сколько было учителю, когда он навестил его жизнь. И теперь, глядя на мир из той же возрастной точки, Мегуми чувствовал и понимал всю глубину того ужаса в глазах Итадори.       Он смотрел на студентов в университете, на подростков в метро и понимал: он бы не смог. Он бы не выдержал тяжести этого взгляда, не посмел бы протянуть руку к этой хрупкой, еще не сформировавшейся линии челюсти. Взрослость принесла с собой понимание ответственности, которое раньше казалось ему лишь скучным оправданием.       Однажды его менеджер привел в офис своего сына — тринадцатилетнего мальчика с ясными глазами и восторженным придыханием.       — Он ваш фанат, Фушигуро-сан! Только ваши книги и читает, — с гордостью представил его отец.       Когда Мегуми склонился, чтобы вежливо поприветствовать подростка, он увидел, как у того мгновенно зажглись глаза и на щеках расцвел лихорадочный румянец. Мегуми едва не стошнило.       И все же, вопреки всему, Мегуми ни на секунду не изменил своего отношения к Юджи. В его израненной душе уже не было места для вины в адрес учителя.       Напротив, он чувствовал благодарность. Он был рад, что Итадори — несмотря на весь свой страх, несмотря на осознание греха — все же не сдержался. Что он дал Мегуми этот единственный шанс продегустировать сладкую страсть в её самом чистом, нежном и поэтичном проявлении. Потому что всё, что было после, приносили только холод, грязь и механическую боль.       Только в руках Юджи он плыл и летал. Никто больше в его жизни не коснулся его так, чтобы это не ощущалось как жестокая расправа ни за что. Юджи был его единственным благословением, его единственным настоящим летом.       Он выпрямился, вежливо улыбнулся мальчику и отошел к окну. Шел апрель, но в воздухе уже пахло надвигающейся духотой. Ну вот же, Мегуми повзрослел! Он вырос, стал успешен, стабилен, он готов!       Где же он? Сколько еще Мегуми нужно настрадаться, чтобы учитель сдержал свое обещание?       Иногда, в самые глухие и темные часы токийских ночей, Мегуми позволял себе думать о самом страшном. О том, что Юджи просто его забыл. Наверняка он женился. Наверняка он стал идеальным мужем и наверняка чудесным, заботливым отцом. От этой мысли в груди ворочался тяжелый сгусток, но Мегуми не гнал её. Это была единственная форма связи с реальностью: знать, что Юджи счастлив.       Мегуми преданно следил за ним издалека. Он заказывал все его научные работы, все исследования, даже если его академический английский то и дело спотыкался о сложные термины. Он впитывал каждое слово, каждую сноску, представляя, как Итадори печатает этот текст своими пальцами, как он хмурится, подбирая верное определение. Только так Мегуми мог ощущать хоть какую-то близость, хоть какое-то свидетельство того, что Юджи всё еще существует, что они всё еще дышат одним воздухом и живут в одной вселенной. Что он всё еще создает смыслы и красиво разъясняется, пусть и для других людей.       Но настоящим его сокровищем были те самые коробки.       Книги, оставленные Итадори в день его ухода, Мегуми не позволял трогать никому. В его безупречной квартире они хранились в самом нижнем шкафу рабочего кабинета, подальше от солнечного света и чужих глаз. Это была его великая реликвия, его личный алтарь.       Сначала он читал по одной книге в месяц, жадно, почти задыхаясь от восторга. Но когда они закончились, он испугался и стал перечитывать их, но всё реже: раз в три месяца, потом раз в полгода. Он намеренно растягивал это удовольствие, накладывая на себя строгую аскезу, чтобы чувства оставались свежими, чтобы он мог по-настоящему предвкушать каждый прочерк, каждую пометку на полях, сделанную изящным почерком Итадори.       Он брал в руки старый том, садился на пол в своем зашторенном кабинете и медленно вел пальцами по бумаге, представляя, что касается руки учителя.

.

      Август, липкий и изнуряющий. Токио плавится в густом мареве, и хотя небо остается чистым, воздух ощущается таким тяжелым, будто в нем растворили свинец. Мегуми ненавидит эти дни. Но хотя бы не идет дождь, на этом спасибо. Мегуми также ненавидит конференц-залы с их фальшивой позолотой, ненавидит семейные обязательства, которые вынуждают его стоять за трибуной и метать бисер перед аудиторией из стареющих критиков.       Его лекция безупречна и холодна. Старожилы литературы смотрят на него с плохо скрываемым подозрением: слишком молод, слишком красив, слишком удачлив под крылом фамилии Зенин. Мегуми чувствует их колючие взгляды кожей, но как же плевать! Как только смолкают формальные аплодисменты, он, не дожидаясь финала, спускается с подиума.       Ослабив узел галстука, который душит его посильнее семейного долга, Мегуми протискивается сквозь ряды кресел под неодобрительные взгляды и выскальзывает в пустой коридор. Ну да, сбегает, не дождавшись конца, но какое дело! Ему и выделили самый маленький промежуток времени в программе для презентации, не очень он им и нужен.       Но за спиной глухо щелкает вторая дальняя дверь зала.       Мегуми закатывает глаза, внутренне раздражаясь. Кто-то еще решил дезертировать? Он ускоряет шаг, не желая вступать в пустые светские беседы, и уже почти доходит до поворота, когда пространство вокруг него вдруг неестественно натягивается.       Мегуми замирает. Сердце, которое он так долго учил биться ровно, совершает болезненный кульбит и проваливается в желудок. Может быть, это тепловой удар? Или его прямо здесь поразила молния, и всё последующее — лишь яркая галлюцинация в предсмертных муках? Он медленно, против своей воли, оборачивается.       У дверей стоит мужчина. И конечно, конечно же это он.       На нем идеально скроенный, но чуть небрежно расстегнутый пиджак, а в руках он держит последнюю вышедшую книгу Мегуми, уже немного потрепанную. Он повзрослел, его лицо стало резче, но в глазах застыла та самая тихая мудрость, которую Мегуми так отчаянно пытался нагнать все эти годы.       Странно, но он как будто уменьшился в размерах — нет, он не стал ниже, он все так же возвышается, оставаясь непоколебимо высоким и надежным, но та стихийная мощь его молодости переплавилась в нечто иное. В нем появилась выверенная грация.       На лице теперь явственно проступают морщинки: глубокие складки у рта и лучики в уголках глаз, словно все эти годы он много и искренне смеялся. А поперек переносицы красуется шрам, придающий его облику суровую приземленность. Он больше даже не кажется тем недосягаемым божеством; он живой мужчина из плоти и крови, который тоже умеет ошибаться, чувствовать боль, стареть.       Сколько ему лет? Наверное, уже сорок. Четырнадцать лет разлуки пролегли между ними пропастью, сожрав половину жизни Мегуми — половину, которую он провел в бесконечном, изматывающем диалоге с призраком.       Мегуми смотрит на него и не может дышать. Все эти годы он хранил его запах в легких, как контрабанду, подставлял свое тело под чужие удары и ожоги, лишь бы доказать самому себе, что никто не сравнится с тем, первым.       — Мегуми, — произносит Итадори.       Голос стал глубже, в нем осела пыль дорог и тяжесть прочитанных лекций, но тепло остается прежним. Тем самым, от которого маленький Мегуми таял, превращаясь в чистый восторг.       — Вы опоздали, — выдыхает Мегуми. Это не звучит как обвинение, хотя должно им быть.       Он не улыбается. Он просто смотрит на Мегуми — на взрослого, статного мужчину в дорогом костюме, в котором едва угадывается тот хрупкий упрямый мальчик из закрытого поместья.       — В твоем последнем романе учитель в финале возвращается к своему ученику. Я подумал, что было бы невежливо заставлять автора лгать.       В залитом солнцем коридоре время вдруг дает трещину, рассыпаясь на тысячи сверкающих осколков, и Мегуми срывается с места.       Он бежит к нему, и с каждым шагом с его плеч осыпается тяжелая шелуха прожитых лет.       Вот ему двадцать, он задыхается, глядя в занавешенные зеркала. Его тело — израненный черновик, на котором чужая похоть оставляла свои небрежные росчерки, а он лишь равнодушно наблюдал со стороны.       Он бежит быстрее, и ему уже семнадцать. Он снова чувствует тошнотворный чужой вес, прижимающий его к постели, и слышит свои собственные всхлипы, которые так отчаянно пытался заглушить ладонями.       Но вот еще один шаг, последний рывок, и ему наконец-то снова четырнадцать. Он стоит в залитом дождем саду, и он так влюблен. Его сердце — распахнутая настежь рана, в которую впервые вливается свет, а впереди дрожит бесконечная, сладкая вечность.