Живыми не возвращаются

      ***       До районной больницы я добралась бегом. Двухэтажное кирпичное здание с белыми, подкрашенными известкой узорами под крышей и окнами, стояло практически в центре - всего через пару улиц от РОВД. Деревянная дверь с двойным окном хлопнула позади меня так, что я думала вылетят стекла. Но нет, за моей спиной ничего не осыпалось и я быстрым шагом вошла внутрь. Внутри пахло хлоркой и карболкой - тем самым специфичным сочетанием запахов больницы, которое въедается в одежду и волосы за пятнадцать минут, а потом держится до вечера, напоминая о больнице каждый раз, когда поворачиваешь голову.       Дежурная медсестра на втором этаже, где были палаты, подняла на меня глаза от журнала и, увидев удостоверение, махнула рукой в сторону коридора.       - Третья, - сказала она. - Зуев там уже, дежурит.       Я кивнула и быстро пошла по коридору, стараясь не запнуться об отколотый кафель на полу. Третья палата находилась в середине, рядом с процедурной, и когда я подошла, Зуев стоял у двери, прислонившись к стене и скрестив руки на груди.       - Там? - спросила я негромко вместо приветствия.       - Там. Живее всех живых, - так же тихо ответил он, отлепляясь от стены. - Сидит, молчит, смотрит в стену.       - Доложи, - Мы прошли по коридору подальше от палаты, но не выпуская ее из поля зрения - Что известно?       Зуев достал из кармана аккуратно сложенный вчетверо лист - черновик протокола, который он набросал, видимо, пока ждал меня.       - Нашли его сегодня, около полудня, на лесной дороге, в восьми километрах к востоку от города. Двое местных — братья Трофимовы, они на «буханке» проверяли старые делянки и смотрели лес под вырубку. Говорят, вышел из чащи на дорогу прямо перед машиной, остановился, стоял и смотрел. Не пытался уйти, но и не останавливал машину, они сами затормозили. Когда спросили, кто такой - сказал, что не помнит. Они его в салон посадили и сюда привезли.       - Что при нём было?       - Одежда: джинсы, свитер шерстяной, темный, с горлом, куртка темная, городская. Обувь - старые кроссовки, насквозь мокрые. В карманах ничего не нашли. Вообще ничего. Ни ключей, ни бумажника или документов, ни сигарет, ни даже спичек. Как будто он вышел из дома пять минут назад, а не стоял посреди леса.       - Отпечатки сняли?       - Криминалиста с области вызвали, даже если приедет сегодня, врятли что-то делать будет в ночи - Зуев кивнул на часы, где стрелка показывала пятый час, - утром отпечатки снимет, пока обратно поедет, пока экспертиза. Результат будет... - он задумался, прикидывая сроки, - если повезёт, послезавтра к вечеру. Если нет - через неделю. Нам отзвонятся в любом случае, документы дошлют позже.       - А без экспертизы? У вас есть предположения?       Зуев помолчал, потом достал из кармана сигареты, но, вспомнив, что в больнице курить нельзя, убрал обратно.       - Я это дело помню, - сказал он наконец. - Десять лет назад, в девяносто четвёртом, пропал парень. Гаврилов Станислав Викторович, шестьдесят пятого года рождения. На тот момент ему было двадцать девять, местный, тут школу закончил, потом армия, Афган, сами понимаете. Вернулся, осел в Свердловске, к нам ездил раз в год - мать навестить. В тот год тоже приехал, был пару дней и пропал. Поиски были... - он сделал паузу, подбирая слово, - формальные. Девяностые, сами понимаете - не до пропавших пацанов было. Страна разваливалась, зарплату не платили по полгода, начальству было не до розыска. Решили, что вернулся в Свердловск. Отправляли, конечно запросы, но я не помню, что там ответили. Мать поплакала, написала еще одно заявление, ей сказали - ждите, ищите сами. Она ждала год, искала, в Свердловск даже вроде ездила, потом перестала. Умерла в девяносто шестом, сердце.       - Вы уверены, что это он? - спросила я.       Зуев посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось что-то среднее между усталостью и уверенностью человека, который не привык ошибаться в таких вещах.       - Я его помню, - сказал он. - Я в тот год на службу заступил, мое первое дело о пропавшем человеке. Лицо то же самое. Вообще не изменилось. Как будто десять лет и не прошло.       - Этого не может быть, - сказала я автоматически, потому что это было первое, что пришло в голову, и потому что этого действительно не могло быть. - Есть те, кто в какой-то момент перестают стареть, но не настолько же.       - Я знаю, - просто ответил Зуев и кивнул на дверь - Смотрите сами.       Мы подошли к двери палаты, я взялась за ручку и, прежде чем открыть, обернулась к Зуеву.       - Он агрессивен?       - Нет. Совершенно спокойный.       Я открыла дверь и вошла. Зуев остался подпирать стену в коридоре.       Палата была большой: по три панцирных кровати у стен, у каждой простенькая тумбочка, в углу стол с графином воды и стаканом, три стула. Окно, заклеенное на зиму бумажной лентой, выходило во внутренний двор. На кровати сидел мужчина в блеклой больничной пижаме.       Первое, что я отметила - он действительно выглядел лет на тридцать. Не было ни седины в тёмных, слегка вьющихся волосах, ни морщин вокруг глаз и рта, ни той общей изношенности, которая появляется у людей, разменявших третий десяток. Гладкая кожа, чистые руки с ровными ногтями. Даже мы, после дня блужданий по тайге, выглядели хуже, грязные и потные. Этот человек же сидел на больничной койке, как будто только что приехал на машине из райцентра.       Он поднял голову и выпрямил спину, когда я вошла. Наши взгляды встретились. Серые глаза. Узкое лицо с чёткой костной структурой и высокими скулами. Высокий открытый лоб, прямой нос, с лёгкой горбинкой, губы тонкие, плотно сжатые. Черты лица правильные, но в них есть угловатость, которая делает лицо жёстче. Сидел он подтянув колени к груди и обхватив их руками, голова чуть наклонена вбок, и в этой позе, в том, как он повернул голову, когда я вошла - быстро, но без суеты, одним точным движением - было что-то птичье. Он был похож на любопытного ворона, который сидит на ветке и смотрит на тебя, прикидывая, представляешь ли ты интерес.       - Здравствуйте, - сказала я, прикрывая за собой дверь. - Я следователь, лейтенант юстиции Кузнецова Евгения Сергеевна. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Он медленно кивнул, не меняя позы. Я подтащила один из стульев, достала блокнот и ручку.       - Как вас зовут?       - Стас.       Я записала, не подавая виду, что удивлена, потом пристально посмотрела на него.       - Вы утверждали, что не помните своего имени. А сейчас вспомнили?       Он чуть повернул голову, и свет из окна упал на его лицо по-другому, высветив острые скулы и тени под глазами - единственное, что хоть как-то намекало на усталость.       - Санитарка принесла бельё, - сказал он ровно, без эмоций. - Сказала: “Стас, вот простыни и пижама, переодевайся”. Я не помню, как меня зовут, но если она назвала меня Стасом - значит, Стасом и буду.       Голос у него был спокойный, с легкой хрипотцой, как у человека, который начал говорить после долгого сна. Он смотрел на меня прямо, не отводя глаз, не ерзал и не делал лишних движений. Я привыкла к тому, что люди на допросах нервничают: кто-то теребит край одежды, кто-то постукивает пальцами по столу, кто-то, наоборот, замирает в неестественной позе. Этот же просто сидел и ждал, когда я задам следующий вопрос. Никакого напряжения. Никакого желания понравиться или, наоборот, оттолкнуть.       - Вы помните, что с вами было до того, как вы вышли на дорогу? - спросила я.       - Нет.       - Совсем ничего? Что самое раннее Вы помните?       - Я шёл по лесу, услышал звук машины. Вышел на дорогу - машина остановилась, из нее вышел мужчина, внутри сидел еще один. Тот, что вышел спросил, кто я. Я сказал, что не знаю. Они посадили меня в машину, привезли сюда. Всё.       - А до этого? До того, как вы оказались в лесу?       Он на секунду задумался, и я заметила, как его пальцы - длинные, с тонкими суставами - слегка сжались на коленях, а потом расслабились.       - Пусто, - сказал он наконец. - Я помню лес, помню, как шёл. Деревья, мох, запах. Но больше ничего не помню, всегда был только лес. Потом машина.       - Вы знаете, какой сейчас год?       - Нет.       - Две тысячи четвёртый, - сказала я. - Апрель.       Он принял эту информацию так же спокойно, как до этого имя. Просто кивнул, как будто я сообщила ему прогноз погоды на завтра.       - Вас нашли в восьми километрах от города, - продолжила я. - Одежда чистая, руки чистые, вы не выглядите как человек, который провел в лесу больше пары часов. Как вы это объясняете?       Он внимательно, как в первый раз, посмотрел на свои руки, перевернул их ладонями вверх, потом снова опустил на колени.       - Никак, - сказал он. - Я не знаю.       - Вы понимаете, что это звучит неправдоподобно?       - Нет. Я не лгу.       В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, вошла медсестра, молодая девушка в белом халате, с подносом, на котором лежали вата, спирт, жгут и одноразовый шприц в упаковке.       Она посмотрела на меня, потом на Стаса и сказала:       - Извините, мне нужно взять кровь. Анализы.       - Да, конечно, - я отодвинулась к стене, освобождая ей проход, и стала наблюдать. Стас, по указке, закатал рукав пижамы, без возражений подставил руку, сжал по команде медсестры кулак. Игла вошла в вену и он даже не поморщился. Смотрел на то, как кровь набирается в шприц и лицо его оставалось совершенно неподвижным - не то чтобы он старался не показывать боль, скорее, её действительно не было. Медсестра вытащила шприц, прижала ватку и наполнила пробирку, попросив Стаса подержать. Он прижал, подержал совсем чуть-чуть, очевидно не понимая зачем, потом убрал ватку на тумбочку, и снова опустил рукав. Всё это время он не сказал ни слова.       Когда медсестра вышла, я спросила:       - Вам не больно?       - Больно, - ответил он. - Но это же было необходимо.       Я записала в блокноте: “Реакция на боль снижена или подавлена. Эмоциональный фон ровный. Амнезия ретроградная (?), с захватом длительного периода. Физическое состояние не соответствует заявленной продолжительности пребывания в лесу».       Потом я продолжила допрос:       - Вы помните кого-нибудь? Родственников, друзей, знакомых? Любое имя, любое лицо. Все, что приходит на ум.       Он покачал головой.       - А город? Вы узнаете Сосновку?       - Я знаю, что это Сосновка, - сказал он медленно. - Когда меня везли в машине, те мужики сказали, куда мы едем. Улицы, дома - я знаю, что это. Но не помню, откуда.       - Это называется “семантическая память”, - сказала я скорее для себя, чем для него. - Вы помните факты о мире, но личные воспоминания утрачены.       - Возможно, - согласился он. - Я не помню.       Я хотела задать ещё вопрос, но в коридоре послышались громкие возбужденные голоса, и один из них я узнала. Степаныч. Через полминуты дверь приоткрылась, и в щель просунулась его седая голова.       - Можно? - спросил он, глядя мимо меня на Стаса.       Я кивнула. Степаныч вошёл, и я заметила, как недоверчиво и, даже немного восхищенно, он смотрит на сидящего на кровати человека.       - Стас, - сказал он, и это прозвучало с завидной уверенностью. - Гаврилов. Спустя столько лет! Я тебя помню. А ты меня? А мать свою помнишь? Веру Степановну?       Стас наклонил голову, посмотрел на Степаныча долгим взглядом, и впервые за всё время на его лице появилось что-то похожее на усилие - как будто он пытался что-то вытащить из пустоты своей памяти, но не мог.       - Нет, - сказал он наконец тем же ровным голосом. - Не помню.       - Мы с ней в одном классе учились, - сказал Степаныч, подтаскивая второй стул и усаживаясь на него. Закинул ногу за ногу, - Она тебя одна растила, отец-то ваш ушёл, когда тебе и трех не было. Хорошая женщина была, царствие небесное. Ждала тебя до последнего, всё надеялась, что вернёшься. - Чего, не вспомнил?       Стас слушал, и я наблюдала, как его пальцы расслабленно лежат на коленях и лицо остается спокойным.       - Я не помню, - повторил он.       Степаныч помолчал, покачал головой, поскреб подбородок и потом повернулся ко мне.       - Евгения Сергеевна, я вот че думаю. Его ж не могут тут вечно держать? Больница - не богадельня, если он здоров что ему тут делать?       - Не могут, - подтвердила я. - Врач сказал, физически он здоров, - я вспомнила записи в протоколе Зуева, - показаний для госпитализации нет. Психиатра в районе нет, в Красноярск его везти без его воли это куча бумаг и запрос прокурору области. Если он не опасен и не совершал преступления, мы не имеем права его задерживать.       - Ну вот и я о том, - Степаныч снова повернулся к Стасу. - Слушай, паря, идти тебе некуда, это ясно. У меня дом пустой, как бабка померла, бобылем живу, места нам двоим хватит. Будешь помогать по хозяйству - крышу подлатать, забор поправить, дров наколоть. Я не молодой уже, руки лишние нужны.       Стас посмотрел на него, потом перевёл взгляд на меня, как будто спрашивая разрешения.       Я пожала плечами - формально я не имела права ни запрещать, ни разрешать. Он не был задержанным, не был подозреваемым, его статус вообще не был определён. Он был просто человеком, которого нашли в лесу.       - Хорошо, - сказал Стас. - Я согласен. Благодарю.       Степаныч хлопнул себя по коленям и встал.       - Вот и ладно. Я сейчас с врачами переговорю, чтоб завтра уже выписали. С утра заеду за тобой.       Он вышел из бокса, и я услышала, как он в коридоре громко обсуждает с медсестрой детали выписки - его голос, привычно громкий и уверенный, разносился по всему отделению. Я осталась сидеть в палате, глядя на Стаса, который снова сидел неподвижно, поджав ноги и глядя в сторону двери.       - Вы не боитесь? - спросила я.       - Чего?       - Жить у незнакомого человека. В городе, где не помните ничего.       Он медленно повернул голову и посмотрел на меня - спокойно, без вызова или без подобострастия.       - Почему я должен бояться? - спросил он. - Он сказал что знал мою мать и предложил помощь, я согласился.       Я не нашлась, что ответить, собрала свои записи, попрощалась и вышла. Где-то со стороны поста, я услышала обрывки разговора между Степанычем и дежурным врачом - пожилым мужчиной в мятом халате, который устало объяснял, что больница не может оформить бумаги так быстро и что вещи пациента забрала милиция, а не он, и нет, он не даст ботинки, нету лишних.       - Забирайте, - говорил врач, протирая очки краем халата, - его завтра хоть в семь утра. Мне тут здоровый лоб ни в пень не уперся, и так финансирования нет.       Я подошла к Зуеву, который стоял у окна в коридоре и смотрел на улицу.       - Что думаете? - спросила я.       - Думаю, что он либо гениальный актёр и по нему плачет Голливуд, либо действительно ничего не помнит, - ответил Зуев, не оборачиваясь. - И я не знаю какой из этих вариантов мне нравится меньше.       - И я. - Я закинула рюкзак на плечо, оглянулась еще раз на палату - оттуда не доносилось ни звука. Я представила Стаса - как он там сидит, нахохлившийся, смотрит своими серыми глазами.       - Будем за ним присматривать, - сказал Зуев. - Степаныч - мужик надёжный, за себя постоять может. Да и наблюдательности ему не занимать - первый заметит что не так.       Я кивнула и пошла к выходу, на ходу записывая в блокноте: “Установить наблюдение за Гавриловым С.В. Проверить архивное дело №... (уточнить у Зуева). Поднять фото, запросить данные гибдд (версия: его привезли и высадили)”.       На улице я остановилась на крыльце, вдыхая сырой апрельский воздух, и посмотрела на затянутое низкими облаками небо. В голове крутилась одна и та же мысль, которую я гнала, но она возвращалась: “Он не изменился. Десять лет, а он не изменился”. Я не верила во всю эту чушь про мистику, в “лес, который забирает” и прочие суеверия местных. Но факт оставался фактом: человек, пропавший десять лет назад, выглядел, по словам Зуева, точно так же, как в день исчезновения. Этому должно было быть рациональное объяснение. И я собиралась его найти.       В отдел мы с Зуевым вернулись уже в сумерках. Он пошёл докладывать Калинину о найденном Гаврилове, а я поднялась в свой кабинет, села за стол и открыла блокнот на чистой странице. Написала сверху: “Гаврилов Станислав Викторович, 1965 г.р. Пропал в августе 1994. Найден 17 апреля 2004 в 8 км к З. от Сосновки”. Ниже - колонка вопросов:       “1. Дело ? Запросить в архиве, изучить материалы.       2. Фото 1994 г. - сравнить с текущим состоянием (зафиксировать отсутствие возрастных изменений).       3. Свидетели исчезновения - мать (умерла), одноклассники (?), Зуев.       4. Медосвидетельствование - запросить результаты анализов из больницы.       5. Версия: криминал - похищение, удержание, освобождение. Проверить: заявления о пропажах и появлении людей в период 1994-2004 по краю. Запросить данные из Е-бурга.       6. Связь с делом Голубева? (оба пропали/найдены в одном районе, лес)”.       Я перечитала список, добавила ещё пару пунктов и закрыла блокнот. Потом вспомнила про сосиски, которые с утра оставила в шкафу, достала связку. Одну сосиску съела сразу, три сунула в рюкзак, а остаток завернула в бумагу, сунула в пакет, подписав: “Кузнецова” и занесла в дежурку. Остальное забрала с собой, решив, что на перекус хватит. Дома - а я уже мысленно привыкла так называть служебную квартиру с геранью, - я разогрела сосиски на сковороде, нарезала хлеб, заварила чай. Ела импровизированный бутерброд стоя у окна, глядя на темную стену леса на горизонте, и думала о Стасе Гаврилове.       Он не вызывал тревоги, вот что мне было странно. Я привыкла к тому, что люди, с которыми я работаю - подозреваемые, свидетели, потерпевшие - вызывают какую-то эмоцию. Страх, раздражение, сочувствие, недоверие. Что угодно. Стас не вызывал ничего. Он был как пустой лист, на котором еще ничего не написали, и это отсутствие реакций с его стороны каким-то образом гасило любые мои попытки сформировать к нему отношение. Я не боялась его, не жалела и не подозревала. Я задавала вопросы - он отвечал практически одно и то же, ни разу не сбившись и не показав никакой реакции. И при том, что я не получила толком ответов, у меня не было злости или раздражения.       И всё же, ложась спать на продавленный диван и накрываясь пахнущим травами пледом, я продолжала прокручивать в голове его лицо. Узкое, с острыми скулами, серыми глазами, которые смотрели прямо и любопытно-изучающе. “Он не изменился”, — стучало в висках. Этого не может быть, потому что не бывает такого никогда. Люди стареют, это закон, точка. Нельзя застыть, как муха в янтаре, а потом выйти, как ни в чем не бывало. Гладко выбритым и с чистыми руками. Значит, он где-то был эти десять лет. Жил в другом городе, может быть даже под другим именем, а потом что-то случилось - травма, стресс, амнезия - и он оказался здесь. Кто-то привёз его в лес и высадил. Или он сам приехал, но потерял память по дороге и в лесу стоит его машина. В любом случае, это была версия, которую я должна была проверить.       Я села на диване, дотянулась до блокнота и при свете настольной лампы дописала: “Запросить у ГИБДД данные обо всех машинах, въезжавших в город 15–17 апреля. Особое внимание - на иногородние номера, транзит, грузовой транспорт”. Потом легла, закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.       Утро понедельника, встретило меня мелким дождем, который барабанил по жестяному отливу за окном, и запахом сырости, просочившейся сквозь щели в рамах. Я встала в шесть, умылась прохладной водой - пока грелась колонка, оделась и пошла в отдел. На улице было серо и зябко, лужи на разбитом асфальте отражали низкое небо, и дворняга, которую я уже видела раньше, жалась к стене дома, поджав хвост.       В отделе я первым делом зашла к дежурному, поздоровалась, разбудив его, забрала пару сосисок, потом поднялась в кабинет и разложила на столе карту, готовясь к новому дню поисков. Навела себе сладкий кофе, запарила “анаком” с сосисками, занялась работой. Через полчаса пришёл Зуев, мокрый и злой, потому что УАЗ с утра завелся только с толкача.       - Я договорился, - сказал он, стряхивая капли с фуражки. - Четверо местных, и те трое из пожарки обещали подъехать к девяти. И... - он замялся. - Степаныч звонил. Говорит, что с ним будет ещё один человек.       - Кто?       - Гаврилов.       Я отложила карандаш и посмотрела на Зуева.       - Он там совсем с дуба рухнул? Мы ищем по лесу пропавшего подростка, а он тащит с собой человека, которого вчера нашли в том же лесу с амнезией?       - Я то же самое сказал, - Зуев развел руками. - А он говорит: парень сам вызвался, услышал, что людей не хватает, и предложил помощь. Степаныч его спрашивал - ты уверен?       Тот говорит: я лес знаю, я помогу. И, знаете... - Зуев посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже научилась распознавать - смесь сомнения и нежелания спорить с очевидностью, - может так и лучше, чтоб он на глазах все время был, не оставлять же одного в доме.       Я задумалась. С одной стороны, брать на поиски человека с неясным статусом, без документов, с амнезией, который еще вчера сидел в больнице и не помнил собственного имени, было как минимум неосмотрительно. С другой - он действительно будет у нас на глазах, под присмотром как минимум двоих сотрудников и кучи местных. И если уж он как-то связан с исчезновением Паши Голубева - а такая версия, пусть и маловероятная, имела место быть - то лучше держать его в поле зрения.       - Ладно, - наконец сказала я. - Пусть едет с нами. Но глаз с него не спускайте, и мужиков предупредите.       Зуев кивнул и вышел.       А я, пока было время, решила сходить в архив.       Он располагался под самой крышей, за обитой железом дверью, которая открылась с противным скрипом. Внутри пахло старой бумагой, пылью и махоркой. Архивариус, Фролов Семён Аркадьевич, как было написано на двери, уже сидел за столом у маленького слухового окна и перебирал какие-то пожелтевшие карточки. Ему было лет семьдесят пять, может даже больше, но спину держал он прямо, с военной выправкой. Двигался он хоть и медленно, но без старческой слабости - скупо и точно, не тратя силы на лишнее. Он услышал меня, поднял голову. Лицо у него было сухое, с глубокими морщинами, идущими от крыльев носа к уголкам рта. Светлые, по-старчески выцветшие глаза вцепились в меня двумя крюками. Говорили, что после войны он работал в угрозыске в Краснодаре, а потом что-то случилось - то ли убил преступника без суда, то ли застрелил кого-то при задержании, и его сослали на север. Сам он эту историю не подтверждал и не опровергал, только усмехался в усы, когда кто-то спрашивал.       - Семён Аркадьевич, - постаралась улыбнуться я, подходя к столу и представляясь. - Мне нужно дело Гаврилова Станислава Викторовича, шестьдесят пятого года рождения. Пропал в августе девяносто четвёртого. Всё, что есть.       Фролов прищурился, потом, не спеша, раскурил самокрутку, аккуратно отложил карточки.       Я терпеливо ждала.       - Гаврилов? - переспросил он. - Это якобы тот, которого вчера из леса привезли?       - Он самый.       - Слышал, слышал, - он сложил карточки в ящики встал, опираясь на край стола. - Десять лет, значит. А выглядит как вчера ушел.       - Вы его видели?       - Нет, но мне уже доложили, - он усмехнулся в усы, и в этой усмешке было что-то от мудрости старого человека, который давно перестал удивляться странностям жизни. - В маленьком городе новости быстрее телеграфа бегают. Ждите тут, я поищу.       Он ушёл в глубину архива, между стеллажами, подпирающими низкий потолок, и я слышала, как он передвигает коробки, перебирает дела и что-то бормочет себе под нос. Минут через десять он вернулся с тонкой картонной папкой, перевязанной тесёмками.       - Вот, - сказал он, кладя папку на стол. - Дело № 94-04/112. Заведено двадцать восьмого апреля девяносто четвёртого, с конца того же года лежит у меня в архиве, типичный глухарь.       - Он развязал тесемки, перебрал скудные листы - Материалов немного: заявление, протоколы опроса, пара запросов в соседние районы. Фотография только такая - он постучал пальцем по размытой копии небольшого фото - мать говорила, что у нее не осталось, все в пожаре сгорели, когда у них полыхнуло в девяносто втором.       - Пожар? - переспросила я. - За пару лет до исчезновения?       - За два, - подтвердил Фролов, быстро находя нужные строки в протоколе. - Они жили в доме на два хозяина, так вот тот, второй, пьяным заснул с сигаретой и выгорел почти весь дом. Тот-то так и помер в пожаре, а Гавриловой от предприятия выделили однушку в бараке. Так что повезло, что в паспортном столе сохранилась карточка, хоть что-то есть.       Я наклонилась над папкой, пролистала. Действительно, материалов было мало - стандартный набор для дела, которое с самого начала не собирались расследовать. Заявление матери, написанное от руки на тетрадном листе: “пропал, должен был гостить еще пять дней, но не вернулся вечером, ничего не говорил, никуда не собирался”, протоколы опроса матери (повторяющий то, что было в заявлении) и соседей “ушел утром, вещи не помню, ничего не говорил” Справка из школы: учился средне, конфликтов не было, приводов в милицию не имел. Запросы формальные, с пометками “не значится”, “не обращался”, “сведениями не располагаем”. И копия фотокарточки из паспортного стола - мутная и нечеткая. Я поднесла ее ближе к лампе, разглядывая. Конечно, шестнадцатилетний Стас отличался от человека в больнице. Но я не могла не отметить и общие черты - костная структура лица, нос с горбинкой. Вот взгляд был другим, по-детски открытым.       - И всё? - спросила я, дойдя до конца папки       - И всё, - Фролов сел на своё место, захлопнул папку и подтянул к себе, ставя карандашные отметки. - Тогда, в девяносто четвёртом, не до розыска было. Страна трещала по швам, зарплату не платили по полгода, люди выживали, как могли. Пропал пацан - ну, уехал, значит, в город, там таких тысячи. Кому какое дело.       - Кстати о деле, - я проследила взглядом, как архивариус завязывает тесемки бантиком. - Я думаю стоит его принять к производству в связи с вновь открывшимися обстоятельствами.       - Стоит, стоит, - отозвался Семен Аркадьевич, точными движениями набирая на дисковом телефоне номер. - Петрович, тут твоя следачка пришла, дело поднять хочет. - Я слышала в трубке голос Калинина, но его слов было не разобрать. - Да-да, Гаврилова. Ага, понял, да зайду я, бывай.       Фролов положил трубку, быстро и размашисто черканул в журнале и ткнул пальцем в свободную графу:       - Распишись вот тут.       Я расписалась, взяла папку. Помялась немного, но все-таки спросила:       - А вы что думаете?       Архивариус поднял голову и посмотрел на меня долгим оценивающим взглядом человека, который привык замечать мельчайшие детали, даже несмотря на то, что видел в жизни столько, что я и представить не могла.       - Я, Женя, думаю, что лес у нас странный, - сказал он наконец. - Я после войны в Краснодаре работал, в угрозыске. Всякое видел: и убийства, и грабежи, и такое, что в учебниках не пишут. Но такого, как здесь, не видел нигде. Люди пропадают, это бывает всегда, но потом некоторые возвращаются. И про лес, про то, где были ничего не рассказывают. Не хотят или не помнят - я не знаю, просто не говорят. Все протоколы - блуждал по лесу, вышел к городу. Не через десять лет, конечно, но дней по три-пять точно. - Он помолчал, перебирая карточки сухими пальцами. - У нас в сорок седьмом, в Краснодаре, дело было. Убийство в коммуналке, сосед соседа топором зарубил из-за очереди в туалет. Я приехал на место, а там бабка сидит на табуретке и смотрит на труп, как на мебель. Я её спрашиваю: “Вы что-нибудь видели?” А она: “Видела, сынок. Он его топором - раз, и всё”. Я говорю: “Почему не вмешались?” А она: “А зачем? Всё равно уже мертвый”. Вот такой вот практичный подход, мертвым уже все равно. - Он усмехнулся, и морщины вокруг его глаз собрались в сетку. - Я к чему это: люди ко всему привыкают. Местные не удивляются, когда кто-то пропадает. Говорят: “Лес взял”. И живут дальше.       - А вы сами верите? - спросила я. С тем, что мертвым все равно я была совершенно не согласна, но спорить со стариком не хотелось.       Фролов пожал плечами.       - Я уже старый, Женя. Я видел многое, и странное и необъяснимое, но все это творили люди. Всегда. И нет ничего необычного в том, что люди уходят в тайгу и не возвращаются. Даже если кто-то возвращается - счастливчики, что тут сказать. Я не лезу в дела местных - он хмыкнул, кивнув на полки - Мне своих загадок на оставшуюся жизнь хватит.       Я поблагодарила его, попросила также поднять дела пропавших и вернувшихся за последние десять лет, взяла папку и вышла из архива. Спустилась на второй этаж, в коридоре было пусто, только из-за двери угро доносились приглушённые голоса. Я прошла в свой кабинет, положила дело Гаврилова на край стола и посмотрела на часы. Половина девятого. Пора было выдвигаться.       Сбегала до ближайшего ларька, взяла перекус и воды, закинула все в рюкзак. Когда я подходила к зданию милиции, серая “нива” пожарных как раз подъезжала к точке сбора. Там уже стояли уазик Зуева, и 69-ый Степаныча. Мужики курили, переговаривались и проверяя снаряжение. Я увидела Стаса, который стоял у ГАЗа, прислонившись к капоту, и смотрел прямо на меня. Одежда на нем была явно с чужого плеча - свободно висящая на его узких плечах камуфляжная куртка, поношенный свитер с высоким горлом, потрепанные джинсы, заправленные в старые кирзовые сапоги. Видимо, одолженное Степанычем. Руки он держал в карманах куртки, и в этой позе, с поднятым воротником и взъерошенными ветром темными волосами, он снова напомнил мне ворона.       - Доброе утро, - сказал он, когда я подошла.       - Доброе, - ответила я, оглядывая его с ног до головы. - Как спалось?       - Хорошо, - ответил он просто. - Степаныч сказал, что вы ищете мальчика. Я хочу помочь.       - Зачем?       Он посмотрел на меня, склонив голову, и в его серых глазах что-то мелькнуло - не эмоция, скорее, тень мысли, которую он не стал озвучивать.       - Я могу. - просто сказал он. - Вам людей не хватает.       Я хотела сказать, что мужик с амнезией, вышедший спустя десять лет из леса не самый лучший кандидат в поисковики, но вместо этого кивнула.       - Держитесь рядом со мной или Зуевым. И не отходите далеко.       Он кивнул в ответ, и я заметила, как уголок его губ чуть дрогнул - не улыбка, а так, намёк на неё, как будто его позабавила моя попытка командовать.       Мы погрузились в машины и выехали из города. Я сидела в УАЗе с Зуевым, на заднем сиденье устроились двое местных - дядя Миша, который уже ходил с нами в прошлые разы, и Колян, молчаливый парень с татуировками, который в прошлый раз смотрел на меня с настороженностью, а теперь, кажется, привык. ГАЗ Степаныча следовал за нами, в нем, кроме самого Степаныча, ехали Стас и Серёга — тот самый парень в камуфляже, который в прошлый раз нашел следы у болота. "Нива" с пожарными замыкала колонну.       Пока мы ехали, я не упустила возможности расспросить мужиков о Стасе. Колян ничего не знал - он в Сосновку вернулся лет пять назад и со Стасом не пересекался. В школе они учились в разных классах и не общались. Дядь Миша же помнил Стаса до армии, тот в еще старших классах школы помогал маме на хлебокомбинате, где в те годы водителем работал Михаил. Сказал, что помнит Гаврилова как дружелюбного, не унывающего пацана, не чурающегося тяжелого труда. Помнил как его год в армию провожали, никто, кстати, из мальчишек так и не вернулся в Сосновку - или остались в больших городах, или в земле лежат. Зуев присоединился - тяжелые годы были, афган, потом развал Союза. Остаток дороги мужики вспоминали прошлое, какие-то местные происшествия “а почту помнишь?” “да-а, было дело”, “а Анька Кукушкина-то че?” “Да ниче, говорят за бандита выскочила, в Москве ща” “У-у-у, я знал что ей тут тесно”.       Я молчала, глядела в окно на чужой серый город. Мы проехали пилораму, миновали кладбище, свернули на лесную дорогу, которая с каждым километром становилась всё хуже, пока не превратилась в две колеи, заполненные жидкой грязью. Зуев вёл УАЗ уверенно, привычно объезжая самые глубокие ямы, но на одном из поворотов машину всё-таки занесло, и мы едва не ушли в кювет. Колян выругался, дядя Миша перекрестился, а Зуев только хмыкнул и сказал: “Нормально, проскочим”. Проскочили. Доехали почти до самого болота, туда, где два дня назад нашли следы.       Лес вокруг стоял серый и мокрый, с ветвей капало, под ногами чавкало. Я вышла из машины, натянула капюшон и оглядела группу. Девять человек, включая меня и Зуева. Стас стоял чуть в стороне, глядя вглубь леса, и лицо его было совершенно спокойным.       - План на сегодня, - сказала я, разворачивая карту на капоте УАЗа. - Проходим от болота на северо-запад, расширяем зону поиска на километр в каждую сторону от того места, где мы нашли следы. Идем цепью, интервал двадцать метров. Старший в группе - Зуев, он держит правый фланг. Я - в центре. Степаныч - на левом фланге. Гаврилов, вы идёте рядом со мной. Вопросы?       Вопросов не было. Пока мужики надевали снаряжение и решали кто где идет, я подошла к краю болота, где мы в прошлый раз видели следы. Сегодня их уже не было, только обломанная ветка указывала, что мы на правильном месте. Я обернулась, движимая каким-то порывом, сфотографировала нашу группу.       Первые полчаса мы искали вдоль кромки болота молча, я слышала только чавканье сапог по мокрой земле, редкие переклики по цепи и шум дождя, который то усиливался, то почти стихал. Стас шел слева от меня, на расстоянии вытянутой руки, и я заметила, что он двигается по лесу не так, как остальные. Местные, даже такие опытные, как Степаныч или дядя Миша, шли, глядя под ноги, выбирая, куда поставить ногу, чтобы не провалиться в грязь или не споткнуться о корень. Стас шел, не глядя вниз. Он смотрел вперед, в глубину болота или леса, и ноги его сами находили твёрдую почву, обходили лужи, переступали через валежник. Он не задумывался о том, куда идти - он просто шёл, как будто по чистому асфальту.       Через полчаса мы вернулись к краю болота, где в прошлый раз потеряли следы. Черная вода стояла неподвижно, покрытая ряской и редкими прошлогодними листьями. Кочки, поросшие осокой, выглядели ненадежно, и я вспомнила слова Степаныча: “Трясина. Летом тут и лоси тонут”.       - Вглубь не пройти, - сказал подошедший Зуев. - Топь. Надо все-таки обходить по краю, смотреть с другой стороны.       И тут Стас сказал:       - Там тропа.       Мы все повернулись к нему. Он стоял у кромки болота и смотрел вглубь, туда, где между кочками чернела вода.       - Где? - спросила я, подходя ближе.       - Вот, - он показал рукой. - Между теми двумя кочками, где ряска разорвана. Там твёрдое дно, идти можно.       Я всмотрелась. Ряска действительно была разорвана - узкая полоса чистой воды уходила вглубь болота, петляя между кочками. Но назвать это тропой я бы не решилась.       - Я не вижу никакой тропы, - сказал Зуев, подходя присаживаясь на корточки. - Вода и вода.       - Твёрдое дно, - повторил Стас терпеливо. - Ряска не сплошная, как будто раздвинута, вон линия. Вода там светлее. И осока на той кочке примята - кто-то проходил здесь, может, не сегодня, но проходил.       Я смотрела и не видела ничего из того, что он описывал. Вода как вода, кочки как кочки. Но Степаныч, который подошёл и долго вглядывался, вдруг отошел, подобрал палку и потыкав в дно, кивнул.       - Парень прав, - сказал он негромко. - Я бы не заметил, но он прав. Там можно пройти, если знать, куда ставить ногу.       - Откуда вы знаете? - спросила я, поворачиваясь к Стасу.       Он пожал плечами.       - Вижу. Вот же тропа.       Он сказал это так, будто речь шла о тропинке в городском парке, а не о едва заметной полоске разошедшейся ряски среди трясины.       - Кто пойдет первым? - спросил Зуев, и в его голосе я услышала сомнение.       - Я, - сказал Стас и шагнул в болото.       - Стоять! - Рявкнул Зуев, но Стас проигнорировал его сделав еще пару шагов, обернулся, слегка подпрыгнул на тропе, показывая ее надежность, и сделал пригласительный жест рукой.       Я тоже хотела остановить его - это была несусветная глупость соваться в болото без подготовки, но слова застряли в горле. Он уже шёл дальше по трясине, и вода доходила ему до щиколотки, не глубже. Стас ставил ногу точно на твёрдое дно, переходил с кочки на кочку, и ни разу не оступился, ни разу не провалился глубже. Степаныч первым наступил в болото, потыкал подобранной на краю палкой, пожал плечами - мол вполне крепко. Мы пошли за ним цепочкой, стараясь ступать след в след, и я чувствовала, как под ногами пружинит мох и чавкает вода, но дно действительно держало.       Тропа - или то, что Стас назвал тропой - уводила нас всё глубже в болото. Здесь было тихо, только капли дождя барабанили по воде и по капюшонам, и этот звук казался оглушительным в мертвой тишине трясины. Я шла прямо за Стасом, глядя ему в спину, и думала о том, что он сказал: “Вижу”. Что именно он видел? И почему этого не видели остальные - люди, которые далеко не новички здесь?       Мы прошли метров триста и вышли на небольшой островок посреди болота. Он, как шляпка гриба, вдавался в озеро черной болотной воды. Мы все высыпали на этот кусочек суши, оглядывая окрестности. Стас обошел по кромке воды, не глядя под ноги, всматриваясь куда-то в лес. Мужики тихо переговаривались за моей спиной - никто из них ни разу не был так глубоко в болоте. Я прервала разговоры, напомнив, что мы тут не просто так гуляем, разделила участки - если дошли до сюда, то нужно посмотреть следы, вдруг найдем что. Воздух здесь был какой-то вязкий, дрожащий маревом, как будто бы мы в толще воды, а не над ней. Прошло минут десять бесплодных поисков, когда Стас вдруг остановился и поднял руку, указывая:       - Там, - сказал он тихо.       Я подошла к нему, глядя в том же направлении и сначала не поняла, на что он показывает. Впереди, метрах в двадцати, озеро заворачивало, обходя низкие, тонкие сосенки, образуя дальше за ними что-то вроде небольшой запруды с черной, неподвижной водой. У дальнего края, там, где из воды торчал полусгнивший ствол поваленной лиственницы, что-то было. Что-то, похожее на тряпку. Я рефлекторно дернулась, пытаясь сделать шаг вперед, чтоб рассмотреть, но Стас опустил мне руку на плечо, останавливая. Он даже не сжал кисть, но этого было достаточно, чтоб привести меня в чувство.       - Глубоко, дальше тропы нет.       Дядь Миша присвистнул, я обернулась - он смотрел в старенький армейский бинокль. И ведь взял же в лес.       - Что там? - Я попыталась подняться на цыпочки, чтоб лучше рассмотреть из-за камыша, но ладонь Стаса не давала мне дернуться. И тут он убрал руку и сделал шаг назад. Я машинально перевела на него взгляд - спокойное, сосредоточенное лицо, он снова вглядывался в лес. Пошел кругом по острову. В этот момент мне в ладонь ткнулся кожаный чехол бинокля - Зуев сам уже посмотрел и теперь передавал мне.       - Вооон там, Евгения Сергеевна, - он ткнул пальцем слегка левее видимой тряпки.       Я посмотрела в бинокль и, кажется, забыла как дышать. Под корягой, прячась в ряске, что-то белело. Невооруженным глазом это было не разобрать, но через линзы я отчетливо видела, что это рука. Небольшая, аккуратная кисть, которая вполне могла принадлежать подростку. Тело лежало в воде, наполовину погруженное, зацепившись рукавом темно-синей болоньевой куртки за сук упавшего дерева. Той самой куртки, которую описала мать Паши Голубева. Лицо находилось под водой, и я не видела его, но комплекция, одежда - всё совпадало. Вода вокруг тела была чёрной и неподвижной, и от этого казалось, что мальчик просто спит, уткнувшись лицом в трясину.       - Зуев, - позвала я, и голос мой прозвучал глухо, как сквозь вату. - Там тело.       - Да, я тоже увидел, похоже мы нашли его. Только вот как туда добраться… - Зуев задумался, оглядывая наш островок.       Я хотела сказать, что надо вызывать МЧС, но сама себя оборвала - какой тут МЧС, спасибо, если лодка будет.       - Конечно, хорошо было бы подойти поближе… - не заметила, что сказала последнее вслух.       - Идем, - отозвался Стас и широко зашагал в обратную сторону.       - Стой, - я раздраженно бросилась за ним - Не так быстро, мне нужно зафиксировать все! Никуда не уходи! Степаныч, проследи - бросила я, доставая из рюкзака блокнот и фотоаппарат - предстояло внести все в протокол. На это у меня ушло больше получаса, и то координаты мы записали только примерно, по азимутам и привязке к кромке болота - ни на каких картах этого островка и озера не было. Мужики успели за это время перекусить - меня опять угостили бутербродом - обсудить найденное и начали изнывать от скуки. Планы действий разнились - от “а давайте палки срубим и подцепим” до “у меня лодка надувная в машине, сходим за ней”. Спасибо Степанычу, бдил, не выпуская никого с островка. Когда я закончила и сложила все в рюкзак, Стас повернул ко мне голову:       - Идем?       - Да, хорошо, - я махнула всем рукой, привлекая внимание. - возвращаемся.       Стас опять пошел первым, широкими, уверенными шагами. Мы цепочкой потянулись за ним. Уже выйдя с болота, я поняла, что он ведет нас совсем не к машинам. По тайге он шел так, словно под ногами у него бежала одному ему видимая тропа. Мы едва поспевали следом, устраивая столько шума, что, должно быть, распугали все живое на много километров вокруг.       - Стас! Стаас! - я бегом догнала его и встала, мешая пройти, - Куда вы идете? Машины в другой стороне! - Я смотрела на его спокойное, сосредоточенное лицо и заметила тень непонимания, когда он перевел взгляд на меня.       - Вы хотели подойти ближе к телу. Туда и идем.       - Откуда вы знаете, как туда пройти? - Я следила, но ни один мускул не дрогнул на его лице.       - Он же прошел, - Стас мотнул головой назад, имея в виду Пашу. - Я посмотрел, там твердая земля где осина. Идем.       И мы пошли. Всю дорогу, хоть я и старалась отслеживать направление или запоминать какие-то ориентиры, мои мысли убегали далеко от тропы. Откуда Стас знал, что там тропа? Видел? Но он так уверенно шел, словно уже не раз бывал там. Мог ли Стас быть как-то замешан в гибели Голубева? Мог ли Стас быть убийцей? Я смотрела в спину, обтянутую камуфляжной брезентовой курткой и не знала, что и думать. Он настолько отбитый, что сейчас ведет нас к своей жертве? Или хочет убить и нас? Но мы не вдвоем в лесу, тут еще семь мужиков и уж сил скрутить его точно хватит. Ведет к сообщникам? Ни одна из этих догадок не казалась мне близкой к реальности - даже в моей голове все это звучало как бред и от этого становилось только хуже. Я слегка отстала, пропуская вперед Степаныча и Коляна, пристроилась поближе к Зуеву.       - Что думаете? - тихо спросила я участкового, будучи уверенной, что наши спутники идут слишком шумно и Стас нас не услышит.       - Что ухо надо держать востро. Я отдал его одежду на экспертизу сегодня утром, вместе с отпечатками. Если эксперт еще не уехал - сможем еще с трупа передать все. В любом случае информация будет не раньше, чем через пару дней.       Я согласно кивнула, прикидывая что у нас есть. Я боялась спугнуть, если он в чем-то замешан, но ничего конкретного у нас пока не было. Тем временем, мы уже обогнули часть болота с юга, и, если верить припадочной стрелке компаса, шли на северо-восток. Ноги снова чавкали по болотной жиже, мои ботинки промокли насквозь и вперед меня вело только упорство. Если Стас все придумал и заведет нас сейчас к черту на рога я предполагала, что усталые мужики не постесняются объяснить ему насколько он не прав, с занесением в личное тело. И мы с Зуевым, конечно же, подтвердим, что ничего не было. Но это были лишь мои усталые и раздраженные мысли, а, следуя за Гавриловым, мы спустя где-то полчаса полубега-полуходьбы прошли в глубь болота с другой стороны, и уже отсюда я видела те самые осинки и поваленную лиственницу.       - Стойте! - Я бегом обогнала всех, снова вставая перед Стасом. - Мы почти на месте, ищем следы.       Мы снова рассыпались цепочкой, но, прочесав все окрестности, не нашли ничего. В конце концов я аккуратно приблизилась к телу. Зуев подошел вслед за мной, выругался сквозь зубы, снял фуражку. Кто-то из мужиков перекрестился. Степаныч молча стоял и смотрел на тело, и лицо его было серым, как болотная вода. Я достала фотоаппарат и сделала несколько снимков - тело в воде, куртку, рукав, зацепившийся за сук, общий план болота. Зуев попытался дозвониться в город, но не смог поймать связь, дядя Петя, один из пожарных, который участвовал и в прошлом поиске, предложил чтоб они с ребятам вернулись к своей машине и связались по рации с городом, передав им, что мы нашли тело и нужен криминалист. И встретить, при хорошем раскладе, машину с экспертом. Степаныч с дядей Мишей о чем-то тихо переговаривались, я услышала только “никогда здесь не был”, “да какой дурак сюда сунется”. Стас подпирал кривенькую сосну и смотрел на меня. Я, не зная что сказать, молча прошла мимо, присела на корточки у воды - следов здесь все равно никаких не было, только нетронутая болотная жижа.       Осмотрела торчащую из воды куртку - на первый взгляд полностью совпадает с описанной в протоколе, бледная рука вблизи не оставляла места для сомнений - подростковая. Все-таки мы нашли тебя, Паша Голубев. Вода выглядела неглубокой, но более подробные измерения я оставила эксперту.       Чтоб не тратить время зря, я пристроилась на выглядящей покрепче кочке, и, подложив под себя рюкзак, села делать записи. Описала все, что за сегодня произошло, отметила на карте все точки, где мы были, примерно, конечно. Подозвала Стаса - показать по карте где мы шли, но он сказал, что по карте не знает. В лесу ему видно как идти, а на карте - не понимает.       Петр с сослуживцами и криминалистом пришли часа через два - нам повезло и его тормознули практически на выходе из отдела. С собой они захватили на всякий случай надувную лодку и брезент.       Криминалистом оказался невысокий, жилистый мужик лет сорока в кожаной куртке и с большим кожаным чемоданом на плече. Он представился Андреем, пожал руку Зуеву и приступил к работе. Пожарные, тем временем, надули “лягушкой” небольшую лодку, и, после разрешения от эксперта, спустили ее на воду.       Потом Степаныч с Зуевым, с помощью Серёги и Коляна, вытащили тело из воды и положили в лодку на брезент. Оно было тяжёлым, пропитанным водой, и от него пахло болотом - прелой листвой, тиной и сладковато-тошнотворным запахом гниения. Мы все отошли, не мешая эксперту исследовать тело - в процессе тот бросал короткие комментарии, а я их записывала в блокнот.       - Пишите, - протараторил он, не поднимая головы. - Одежда на месте, без явных разрывов. Карманы пустые. Видимых повреждений, похожих на ножевые или огнестрельные, не наблюдаю… По воде и положению - без выводов, это к вскрытию.       Он выпрямился, стряхнул с перчатки тину. Снял с масштабом десятка с два кадров, после чего педантично все собрал обратно в чемодан, стянул перчатки и помассировал пальцами глаза.       - Дальше. Тело - в ваш морг. Пусть Галочка, в смысле Белая, смотрит. Всё, что по причине смерти, времени и прочему - к ней. Я здесь собрал, что смог: фото, привязка, следы. Все это оформлю уже в области, результаты в лучшем случае через пару дней. - Ах да, как повезёте. До машин тащите лучше в лодке, аккуратно, не переворачивайте и старайтесь не трясти сильно, Галочка вам спасибо не скажет. Дальше на брезент и в кузов. Лучше в буханку, на которой мы ехали, там места как раз хватит. Зафиксируйте как-нибудь или держите, чтобы не болтало.       - Вещей нет, - сказала я, записывая в блокнот. - Только одежда.       - Нет, - подтвердил Андрей.       - Может, утонули? - предположила я без уверенности в голосе. - Вода глубокая, могло затянуть.       - Затянуть? - Зуев посмотрел на меня. - Здесь было бы видно, не так много времени прошло.       Я промолчала, записывая.       Мы закрыли тело брезентом, Сергей и Колян взяли лодку и понесли обратно по тропе - той самой, которую увидел только Стас. Он шел впереди, показывая дорогу, хотя я все еще не видела никакой тропы. Обратный путь занял вдвое больше времени: тело было тяжёлым, кочки скользкими, и мы дважды едва не уронили лодку. Мужики попарно менялись, и, к моему удивлению, Степаныч со Стасом несли дольше всего, последний отрезок пути. У машин нас встретил Ковалев - стоял возле служебной “буханки” и курил. Он кивнул мне, как старой знакомой, поздоровался с мужиками и помог погрузить тело в машину. Мы разделились по машинам и двинулись в сторону города.       В Сосновку мы вернулись в девятом часу вечера, тело сразу отвезли в морг при районной больнице - маленькое одноэтажное здание за основным корпусом, с отдельным входом и табличкой, на которой было не различить ни текст, ни часы работы. Галина Петровна, с волосами убранными под цветастую косынку, встретила нас радушно, обнялась с Андреем. Приняла тело, парой росчерков заполнила журнал и пообещала провести вскрытие завтра утром. Я попросила ее обратить особое внимание на содержимое желудка, легких и на возможные следы насильственной смерти, хотя из замечаний эксперта уже понимала: внешних повреждений не было. Скорее всего мальчик просто утонул. Или утонул не просто и это должно было показать вскрытие.       Я тихо переговорила с Зуевым - формально все еще не хватало улик для задержания Стаса, но мы решили дождаться результатов вскрытия и понаблюдать за ним. На всякий случай участковый отзвонился посту ДПС на выезде - проверять машины в обе стороны. В отделе я села писать протокол осмотра места происшествия. Указала примерные координаты, описала местность, положение тела, состояние одежды, отсутствие личных вещей. Указала, что тело было обнаружено в труднодоступном участке болота, на расстоянии примерно трехсот метров от края трясины, в месте, куда, по словам местных жителей, никто никогда не ходил. Отметила, что доступ к месту обнаружения был возможен только по едва заметной тропе, которую указал Гаврилов С.В.       Потом я открыла свой блокнот и записала для себя:       “1. Тело Паши Голубева найдено в болоте, в 300+-м от края трясины. Место труднодоступное, случайно забрести туда маловероятно. Надо знать тропу.       2. Личные вещи (рюкзак, нож, спички, бутылка с водой) отсутствуют. Версия: утонули? На дне визуально ничего, Течения нет или слабое, не могло унести.       3. Следов насильственной смерти при внешнем осмотре не обнаружено. Ждать результатов вскрытия.       4. Гаврилов С.В. указал тропу через болото, которую не видели остальные участники поиска, включая опытных местных жителей. Объяснения: „видно“. Подробнее сказать не может (не хочет?).       5. Связь между исчезновением Гаврилова в 1994 г. и исчезновением Голубева в 2004 г.? Оба найдены/пропали в одном лесном массиве. Временной разрыв - 10 лет. Требует проверки”.       Последнее подчеркнула дважды.       Я закрыла блокнот и долго сидела, глядя в стену. За окном совсем стемнело, дождь усилился и теперь барабанил по жестяному отливу с такой силой, что казалось, будто кто-то бросает в окно мелкие камешки. В кабинете было холодно, и я накинула на плечи куртку, которую до этого сушила на спинке стула.       Стас Гаврилов. Человек, который пропал десять лет назад и вернулся, не постарев ни на день. Человек, который видит тропы там, где их не видят другие. Человек, который не помнит ничего о своей прошлой жизни, но помнит лес так, будто родился в нём. Он совершенно не вызывает тревоги и кажется простым и открытым, и это тревожит меня больше всего. Я думала об этом, пока шла домой под дождём, пока ужинала бичпакетом, пока сидела на кухне и смотрела на герань в эмалированном ведре. Полила герань. Думала и не находила ответов. Только вопросы, которые множились, как грибы после дождя.       Перед сном я записала в блокноте последнюю на сегодня мысль: “Гаврилов не врёт. Он действительно не помнит. Но его тело помнит то, чего не помнит разум. Лес? Или что-то в лесу? Вещества? Спросить Галину.”       Я закрыла блокнот, выключила свет и легла. Сон пришел не сразу — перед глазами стояла чёрная вода болота и тело, покачивающееся на поверхности, как поплавок. А где-то на границе сознания, в том зыбком пространстве между явью и сном, мне почудилось, что я слышу голос Стаса: “Вот же тропа”.             ***       Я перелистнул очередной лист и потёр глаза. В комнате было уже совсем светло, типичный осенне-серый питерский день. Я не заметил, как пролетело время, но думал я только о деле.       Стас Гаврилов.       Снова перечитал страницы, которые мать посвятила ему. Спокойный, не задающий лишних вопросов, не выказывающий эмоций, но готовый помочь. Человек, который видит то, чего не видят другие, и не может объяснить, как он это делает. Или не хочет. Мог ли он быть убийцей, играть со следствием?             Невольно я снова вспомнил Карелию, мое первое и единственное дело с поиском пропавшего. Тот мужик, которого мы искали, сидел сидел на берегу ручья, пил воду, и когда мы подошли, поднял голову и спросил: “Вы кто?” Как стажера, меня отправили записывать показания, пока следователь вел допрос. Имя, возраст, откуда, как оказался в лесу. На первые три он ответил. На четвертый - “как оказался” - застыл глядя на стену палатки, как будто там был экран, на котором прокручивали фильм, видимый только ему.       - Шёл, - сказал он наконец.       - Куда?       - Мне было надо.       - Пять дней?       Он посмотрел на меня, и в его глазах было недоумение, как будто я спросил его о чём-то настолько очевидном, что он не понимал, зачем я вообще задаю этот вопрос.       - Я не считал, — сказал он. — я шёл. Лес большой.       Тогда я списал это на шок, на помрачение рассудка, на всё, чему нас учили на курсе судебной психиатрии. Человек в состоянии измененного сознания может не замечать времени, не чувствовать голода и усталости, не помнить, что с ним было. Так бывает. Редко, но бывает.       Но теперь, читая записи матери двадцатидвухлетней давности, я видел то, чего не видел тогда. Мужик в Карелии не выглядел истощенным. Пять дней в лесу, без еды, без воды - а он был в порядке. Уставший, грязный, но не истощенный. Как будто эти пять дней для него длились не дольше, чем обычная прогулка.       И Стас Гаврилов. Десять лет. Десять чертовых лет в лесу - или где он там был - и ни на год не постарел. Мать зафиксировала это как факт, но даже она, с её следовательским скепсисом, не смогла тогда найти рационального объяснения.       Встал из-за стола, прошелся по комнате. Ноги затекли, спина ныла от долгого сидения в одной позе. Я подошёл к окну, посмотрел на тёмный двор, на фонарь, на мокрые крыши. Где-то там, за тысячи километров отсюда, жила тайга. Жила по своим законам.       Я подумал, что надо купить нормальной еды, а не перебиваться доставкой и остатками маминых запасов. Я даже взял куртку с вешалки в прихожей, натянул ботинки, проверил, есть ли в кармане ключи. Но потом вернулся в комнату, чтобы выключить лампу, и мелькнула мысль - найти в бумагах фотографию Стаса. Я быстро перебрал все снимки в коробках, копии дел - нигде не было. Выдохнул, вспомнил про еще один снимок. Взял его, перевернул. Мужчина смотрел на меня исподлобья, и в его лице было что-то... Я вгляделся. Узкое лицо. Светлые глаза. Темные, слегка вьющиеся волосы. Чёткая костная структура. Стас Гаврилов.       Он опять показался мне неуловимо-знакомым, но я не смог вспомнить где его видел. Я вздохнул, усилием воли отрывая себя от бумаг - все-таки надо сходить в магазин.