После университета

Январь пришёл с трескучими морозами и каникулами, которые растянулись до середины месяца.

Старри и Орион проводили дни вместе. Он приходил к ней почти каждый вечер — они пили горячий шоколад, смотрели старые фильмы, спорили о книгах и иногда, когда темнота сгущалась за окном, занимались любовью — медленно, нежно, без той животной страсти, что была в ту ночь на вечеринке. Другой. Более глубокой. Более настоящей.

Она заметила, что он изменился. Стал мягче. Чаще улыбался. Позволял себе расслабиться рядом с ней — не контролировать каждое движение, каждое слово, каждый вздох.

— Ты счастлив?

Спросила она однажды, лёжа у него на груди.

— Кажется, да.

Ответил он, гладя её по волосам.

— Никогда не думал, что это возможно.

Она улыбнулась и поцеловала его в подбородок.

Каникулы закончились. Началась третья четверть — самая длинная, самая тёмная, самая тяжёлая. Но даже серые январьские будни казались светлее, когда они были вместе.

Они виделись в колледже. Он — в своём кабинете, она — на уроках. Пересекались в коридорах, обменивались быстрыми взглядами, иногда — если никого не было — короткими прикосновениями. Им казалось, что никто не замечает.

Они ошибались.

Мистер Эйн не забыл унижения.

Он помнил, как Орион нависал над ним в его же кабинете, как смотрел своими холодными глазами, как угрожал. Всё это время он ждал. Наблюдал. Искал слабое место.

И нашёл.

В середине января, когда в колледже никого не было после семи вечера, Эйн пробрался в кабинет Ориона. Установил крошечную камеру — современную, незаметную, с отличным разрешением. Нацелил её на диван в углу — тот самый, где Орион иногда отдыхал между уроками.

А потом стал ждать.

Он знал, что они встречаются после занятий. Знал, что Старри часто задерживается. Знал, что они думают, будто их никто не видит.

Их первая встреча попала на камеру через три дня.

Они не делали ничего предосудительного — просто сидели на диване, разговаривали, держались за руки. Орион погладил её по щеке. Старри поцеловала его в уголок губ.

Эйн смотрел запись и улыбался.

Недостаточно.

Он хотел большего. Того, что уничтожит их обоих.

Он ждал ещё две недели.

И дождался.

Вечером 28 января Орион и Старри остались в кабинете допоздна. Она проверяла доклад, он заполнял отчёты. Разговорились. Он подсел к ней ближе. Она откинулась на спинку стула. Он поцеловал её — сначала нежно, потом глубже, потом так, что она застонала.

Эйн наблюдал на экране своего ноутбука, как Орион расстёгивает её блузку. Как целует ключицы. Как Старри запускает пальцы в его волосы и запрокидывает голову, обнажая шею.

Он не снимал порно. Он снимал доказательства.

Фотографии получились чёткими, яркими, компрометирующими.

Двадцать семь снимков. На каждом — завуч Фотер и студентка Фотер в недвусмысленных позах. Целуются. Обнимаются. С полураздетой грудью. С рукой под юбкой.

Эйн распечатал их на глянцевой бумаге и разложил в конверты.

Один — директору. Один — в полицию. Один — в местную газету. Один — себе, на память.

Анонимно, конечно.

Всё случилось 31 января. Последний день месяца. Последний день их спокойной жизни.

Утром Ориона вызвали к директору.

— Фостер, садитесь.

Голос директора был непривычно холодным. Никаких похлопываний по плечу, никаких шуток.

Орион сел.

На столе перед директором лежала стопка фотографий. Орион узнал их мгновенно. По стене. По дивану. По блузке Старри.

— Это вы?

Спросил директор, пододвигая фотографию к нему.

— Да.

Ответил Орион, не отводя взгляда.

— Это я.

— И это студентка?

— Да.

Директор вздохнул — тяжело, с надрывом.

— Вы понимаете, что это значит, Фостер? Вы — завуч. Она — несовершеннолетняя. Разница в возрасте — неважно, что вы почти ровесники по ниндройдовским меркам. По человеческим законам, вы — взрослый, она — ребёнок. Это уголовное дело.

— Я понимаю.

Тихо сказал Орион.

— Но я не принуждал её. Мы любим друг друга. Это было по обоюдному согласию.

— Закону плевать на любовь.

Директор откинулся на спинку кресла.

— Полиция уже в пути. Я не мог это скрыть — фотографии разошлись. Кто-то прислал их в редакцию газеты. Кто-то — в департамент образования. Фостер, вы подставили себя, подставили колледж и подставили эту девочку.

Орион сжал подлокотники кресла.

— Кто это сделал?

Спросил он, хотя уже знал ответ.

— Не знаю. Но найдут. И вас тоже найдут — в другом смысле.

В кабинет вошли двое в форме.

— Орион Фостер?

Спросил один.

— Да.

Ответил он, поднимаясь.

— Вы арестованы по обвинению в развратных действиях в отношении несовершеннолетней. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, будет использовано против вас в суде.

Орион кивнул и протянул руки, чтобы надеть наручники.

— Могу я попрощаться?

Спросил он у директора.

— Нет.

Ответил директор, отворачиваясь.

— Вы уже всё сделали.

Его держали в подвальном помещении колледжа — временно, до приезда полицейского фургона. Комната была сырой, холодной, с голыми бетонными стенами и решёткой вместо двери.

Орион сидел на скамье, положив руки на колени, и смотрел в одну точку.

Он не боялся за себя.

Он боялся за неё.

Старри сейчас наверняка уже всё знала. Студенты видели, как его уводили в наручниках. Слухи расползутся мгновенно. Её будут травить. Называть шлюхой. Обвинять в том, что она соблазнила завуча ради оценок. Или наоборот — что она жертва, а он насильник.

Он сжал кулаки.

Эйн.

Он сделал это. Он. Никто другой.

Орион закрыл глаза и заставил себя успокоиться, включая свою ниндройдовскую голову

— Выходит.

Сказал он тихо в пустоту.

— Я должен был убить его тогда. В кабинете. Когда была возможность.

Тишина не ответила.

В коридоре послышались шаги.

— Фостер?

Голос принадлежал одному из полицейских.

— Выходи. Машина приехала.

Орион встал, поправил очки и вышел из камеры.

По пути к выходу он увидел её.

Старри стояла в конце коридора, прижав руку ко рту. Глаза красные, щёки мокрые от слёз. Хвосты безжизненно вились у ног.

Она хотела броситься к нему — он видел это по её лицу.

Но двое полицейских загородили дорогу.

— Не приближайтесь к арестованному.

Сказал один.

Орион посмотрел на Старри. Только на неё.

— Всё будет хорошо.

Сказал он.

— Я обещаю.

Она покачала головой, не в силах произнести ни слова.

Его увели.

Дверь закрылась.

И Старри осталась одна — в пустом коридоре, под мигающей лампой дневного света, с фотографиями, которые уже видел весь колледж, и с мыслью, что это она во всём виновата.

Потому что если бы не её любовь, если бы не её тело, если бы не её присутствие — ничего бы этого не случилось.

Она медленно сползла по стене на пол и заплакала — впервые за долгое время так, чтобы никто не видел.

А над зданием колледжа висело тяжёлое январское небо, и казалось, что солнце больше никогда не выглянет из-за туч.