Vivamus fungus

Тишина каюты заволакивала всё вокруг. Она была плотной и осязаемой, казалась, что добралась до всего, кроме несмолкающих мыслей учёного. Темнота была абсолютной, если не считать призрачное, молочное сияние за стеклом иллюминатора. Полная Луна, не знающая городской дымки, лила на спящий корабль холодный, безразличный свет. А звезды не были скрыты за яркими фонарями, как это было там, на суше, поэтому они сверкали здесь нагло, своей первозданной яркостью. Ксено ворочался на узком матрасе. Тело уже давно привыкло к размеренной качке и глухому гулу машин, превратив их в фоновый белый шум. Но мозг, лишённый привычной нагрузки, не измотанный часами у микроскопа и расшифровкой данных, отказывался отключаться. Он скучал. И эта скука, эта пустота были утомительнее любой сверхурочной работы. Ночь превратилась в пытку бодрствованием. Он открыл глаза. Лежать дальше было бессмысленно. Хватит. — В голове вопреки воле пронеслось. Одеяло в тот же миг было сброшено. Холодный воздух каюты обжёг кожу, но это было ощущение конкретное, реальное. Лучше чем скука. Он обул свои ботинки на небольшом каблуке и накинул длинное пальто. И, в полной темноте, нащупал ручку двери. Освещение в коридоре было спроектировано с типичной для военных тупостью: тускло, экономично, достаточно, чтобы не биться головой о выступы. Ксено стал призраком в этой спящей стальной ловушке. Он не шёл — он скользил, ставя ногу с носка на всю стопу. Стены, казалось, дышали чужими снами. Храпом, скрипом коек, сдавленными вздохами из-за дверей, где спали солдаты и рабочие. Когда до выхода осталось несколько шагов, он почувствовал его прежде, чем увидел. Сквозь стальные щели сочился не свет, а само ощущение пространства. Запах соли, рвущийся ветер и густой холод, пробиравшийся даже сквозь металл. Дверь поддалась с глухим стоном, и учёного тут же ударило в лицо суровой стихией. Колючий холод впился в кожу как тысяча ледяных игл, внезапностью вышибая воздух из легких. Волосы, ещё секундой назад лежавшие послушными прядями, взметнулись, хлеща по лбу и щекам. А потом — свет. Ослепляющий, безжалостный, режущий. После коридорного полумрака палуба тонула в холодной яркости прожекторов, освещающий каждый болт, каждый трос. Ксено инстинктивно зажмурился, отшатнувшись, и в этот миг дверь с оглушительным, финальным «БА-АММ!» захлопнулась за его спиной. Звук был таким же тяжёлым и бесповоротным, как падение гильотины. Путь отрезан. Теперь только он, эта ослепительная морозная пытка и необъятная, чёрная как смоль, ночь за бортом. — Скрытность шпиона, — прокомментировал чей-то голос. Негромкий, но отточенный, как лезвие, он пересёк вой ветра, не повышая тона. Ксено замер на месте как слепой котёнок. Его пальцы рефлекторно сжались в карманах пальто. Когда зрение наконец пришло в норму, палуба открылась ему во всей своей леденящей красе. Огромная, пустынная площадка, залитая неестественно ярким светом, создавшим глубокие, тёмные тени. И по среди этого искусственного дня стояла фигура, прислонившаяся к лееру. Стэнли. Он стоял так, будто был частью этого корабля, этого мороза, этой ночи. Он выглядел одиноко, на фоне этой громадной пустоты. И лишь слабое красное пятнышко у его губ мерцало в такт неспешным затяжкам. Ксено выпрямился, с трудом подавляя дрожь, которую холод уже запустил по его конечностям. Он не ответил на глупую шутку. Вместо этого сделал несколько шагов, приближаясь не столько к Стэнли, сколько к относительному укрытию от леденящего потока воздуха, который тот невольно заслонял собой. — Дежурство, лейтенант? — спросил Ксено, и его голос, обычно такой чёткий, был съеден ветром и вышел хриплым. — Или у военных тоже бывает бессонница? Стэнли наконец повернул голову. Свет прожектора скользнул по лицу, выхватывая спокойные, оценивающие глаза. Не было ни насмешки, ни удивления, только ровная, готовая ко всему, внимательность. Он молча осмотрел Ксено с головы до ног, будто фиксируя степень его промерзания, и снова отвёл взгляд в темноту. — Дежурство – это когда ты на посту, — сказал он, делая последнюю затяжку. Окурок описал крошечную огненную дугу и исчез за бортом. — А я просто здесь. Смотрю как краска на леере трескается от соли. Завораживающий процесс. — Адреналиновый восторг, — прошипел Ксено, пряча обледеневшие пальцы ещё глубже в карманы. Он чувствовал, как холод проедает тонкую шерсть пальто, цепляясь за рёбра. — Вы бы лучше в карты играли. — Карты предсказуемы. Колода ограничена. А вот это… — Стэнли жестом, едва заметным, обозначил пространство вокруг: бушующую тьму, ревущий ветер, слепящий день на палубе. — Здесь переменных больше. Можно делать ставки на то, с какой ноги проснётся утром механик Купер. Или на то, снесёт ли очередной шквал антенну на корме. Или на то… — Он замолчал, и его взгляд, тяжёлый и тёплый, несмотря на холод, упёрся в Ксено. — ...выдержит ли шинель учёного дольше пяти минут в такую погоду. Пока что вы проигрываете. Ксено почувствовал, как его щёки, онемевшие от холода, пытаются свести судорогой. Это было невыносимо. И физически и морально. Он был раздет этим спокойствием, этой уверенностью. Всегда находившийся в позиции наблюдателя, не заметил, как сам оказался под микроскопом. И не под своим, что был стерильным и увешанным линзами, а под чужим, человеческим. Гораздо более пронзительным. Казалось, он видит всё. В лаборатории Ксено был богом в белом халате. Здесь, на этом проклятом корабле, под взглядом солдата, он был всего лишь дрожащим от холода пучком нервов. — Если ваша ставка – моя прочность, то она ошибочна, — сквозь стучащее зубы процедил Ксено. — Я вышел, потому что стальные стены давят сильнее, чем этот ветер. Стэнли кивнул, как будто получил ожидаемый и важный ответ. Он медленно расстегнул верхнюю пуговицу своей плотной тёмно-серой куртки и достал оттуда плоскую серебряную флягу. Движение было плавным, без угрозы. Он открутил крышку, сделал небольшой глоток, и тут же в воздухе повис резкий запах крепкого алкоголя — не самогона, а хорошего, выдержанного виски. Затем он протянул флягу Ксено. — Против давления, — сказал он просто. Ксено смотрел на флягу. На полированный металл, на котором даже в этом свете не было ни царапинки. Его рука, скованная холодом, двигалась неохотно, будто конечность почти уже перестала быть своей. Но когда одеревенелые пальцы коснулись фляги, приятное тепло волной пронеслась по фалангам. Металл, что был спрятан пол курткой, нагрелся под влиянием температуры чужого тела. Он отпил. Огонь растёкся по горлу, ударил в желудок, и на мгновение, внутренний холод отступил. Ксено кашлянул больше от резкости вкуса, чем от чего-либо ещё и протянул флягу обратно. — Спасибо, — хрипло выдохнул он. Стэнли кивнул, убирая флягу. Движение было точным, без лишней суеты. — Не за что. Замёрзший учёный – бесполезный учёный. — В его голосе не было ни сочувствия, ни даже простой вежливости. Только чистая отполированная прагматика. — А вы здесь единственный, кто может понять, что происходит, — добавил Стэнли, и это прозвучало далеко не как комплимент, а как чёткое назначение роли. Лёд в лёгких отступил, уступая место жгучему следу виски. И внутри что-то ёмко щелкнуло. Всё было разложено по полкам. Он – расшифровщик угрозы. Стэнли – обеспечивающий его работоспособность элемент. Чистая логика. И всё же… — А вы? — спросил Ксено снова пряча руки в карманы, где тепло начинало рассеиваться, возвращая прежний холод. Голос прозвучал резче, чем он хотел. — Вы здесь для чего? Стэнли не ответил сразу. Он будто оценивал не вопрос, а саму необходимость ответа. — Для исполнения приказов, — наконец ответил солдат. Слова были выверенными, как строчка в уставе. Но затем, почти незаметно, он добавил: — Пока они имеют смысл. Его слова не были похожими на бунт. Больше на ограниченное условие. Он не афишировал своё мнение – он просто поделился фактом о самом себе. Мозг Ксено, привыкший раскладывать мир на схемы и переменные, мгновенно пересобрал карту происходящего. Этот солдат не был слепым орудием в руках Харриса. Он оценивал. И если оценка показывала критический уровень абсурда... — А если приказы будут бессмысленны? —Собственный голос показался учёному намного тише, будто они вдруг стали соучастниками. Военный повернул голову, и его взгляд скользнул по чужому лицу. А ты-то что будешь делать, если твои данные окажутся мусором? — Тогда я буду ждать новых. Ответ был простым. Если сигнал искажён – игнорируй шум и жди чистого сигнала. — Командующий, который отдаёт бессмысленные приказы, рано или поздно проиграет. А я не люблю проигрывать. — Харрис отдаёт бессмысленные приказы? Вопрос был прямой и от того опасный. Стэнли молчал некоторое время, будто думая стоит ли его ответ таких рисков. — Харрис отдаёт приказы, которые выгодны Харрису, — сказал он, вглядываясь в темноту. — Я буду выполнять свою работу. Автомат должен быть в руках того, кто знает как им пользоваться. Кто видит дальше следующего шага. И тут Ксено нашёл слабое место Харриса. Генерал считал, что имеет дело с инструментами. Но один из самых важных из них, только что дал понять, что обладает собственной системой оценки и не намерен ломаться из-за чужой некомпетентности. Ветер выл, вырывая остатки тепла из пальто, но внутри у Ксено зародилось новое, острое тепло — тепло стратегического преимущества. Он посмотрел на Стэнли не как на препятствие или нейтральный объект, а как на потенциальный актив высшей категории. Актив с интеллектом, инициативой и внутренним кодексом эффективности. И тот позволил себе, при учёном, только что усомниться в качестве управления текущего оператора. Внезапный порыв ветра рванул с такой силой, что Ксено едва устоял. Он инстинктивно выбросил руку вперёд, чтобы ухватиться за леер, но его пальцы наткнулись не на холодный металл, а на рукав куртки Стэнли. Тот не отпрянул. Его рука осталась твёрдой и неподвижной, как якорь. — Вам пора внутрь, — сказал Стэнли, и может на долю секунды, но учёный точно слышал намёк на насмешку. — Иначе следующая ставка будет на то, оттает ли ваше тело к утру. Ксено кивнул. Он больше не мог отрицать очевидного, дрожа всеми фибрами. — А вы? — спросил мужчина уже поворачиваясь к двери. — Я ещё немного постою. — Стэнли начал доставать новую сигарету. — Досмотрю за краской. Ксено дошёл до двери, с трудом повернув тяжёлую ручку. Перед тем как нырнуть обратно в относительное тепло коридора, он обернулся. Стенли стоял на том же месте, спиной к нему и выглядел как маленькая точка человеческого упрямства в огромной, враждебной вселенной ночного океана. Одинокий солдат, курящий в темноту и знающий слишком много. Дверь захлопнулась, отсекая вой ветра. Ксено прислонился к стене, позволив остаточному теплу от глотка виски медленно растекаться по телу. Он не получил ответов. Но он получил нечто более ценное — уверенность, что он не одинок в своём недоверии. ** Столовая в семь утра пахла подгоревшей кашей и слабой, но упрямой надеждой на кофе. Но надежда эта разбивалась о металлический корпус коммерческой кофемашины, которая стояла в углу, бессильно мигая красным индикатором. Родригес уже двадцать минут копался в её внутренностях, изредка почёсывая свою коротко выбритую рыжую голову. Рядом на столе лежал аккуратный набор отвёрток, извлечённый из его личного «тревожного» чемоданчика. Он тихо ворчал себе под нос, сбиваясь на свои мысли. — Ну и конструкция, мать твою… Пластик, который крошится, нагревательный элемент на соплях. Армия учит разбирать и собирать «Калаш» в темноте, в грязи, под огнём. А кто учит чинить эту гражданскую хрень, когда от неё зависит боевой дух личного состава? Никто. Жуткое упущение. Минами сидела на соседнем стуле, подперев подбородок ладонью, и наблюдала с искренним интересом. Для неё в этом действии было что-то медитативное, приятная ритмичная последовательность. Диагностика, поиск причины, решение. Она наблюдала, как уверенные пальцы Радригеса обращались с хрупкими деталями, и думала о том, как любая сложная система, даже самая обыденная, держится на умении кого-то найти в ней сломанное звено и терпеливо его заменить. — Вы уверены, что не сломаете её окончательно, мистер Родригес? — спросила девушка, когда он с особенно яростным скрежетом вытащил какую-то деталь. — Можно просто Родригес, — весело отозвался тот. — Окончательно она уже сломана. Я её не ломаю. Я веду боевое сапёрное разминирование. Вот смотрите – это конденсатор. Подозрительный тип. Мог взорваться в любой момент. Я спасаю жизни. У стола стоял, прислонившись к стене, Ковач. Его массивная фигура, казалось, отбрасывала тень на всю столовую. Он молча наблюдал, как мучается источник утреннего кофеина, и его терпение, похоже, заканчивалось. — Родригес, — прорычал он басом, от которого задребезжала посуда на соседнем столике. — Давай уже. Или я разберу эту хрень ударом кулака и соберу обратно силой мысли. Без кофе я злой. А когда я злой, я ломаю не кофемашины. — Тише, гора мышечная, — огрызнулся Родригес. — Ты мне сейчас все настройки вибрацией своего голоса собьёшь. Видишь, Бэннет не нервничает. Он человек умный. «Док» Беннет, действительно, сидел в стороне с горячим чаем. Его длинные пальцы обвились вокруг металлической кружки, спасаясь от утренней прохлады. В отличие от всех он сидел в куртке, гордо неся за собой прозвище «мерзляк». Беннет скучающе наблюдал не за кофемашиной, а за людьми вокруг, его взгляд был тем спокойным, аналитическим, который видел не поломку техники, а динамику в группе. Согретый чаем и тысячами одёжек, он почти был готов снова уснуть, но быстро оживился, поймав взгляд Стэнли, который только что вошёл в столовую. Так же, почти незаметно кивнул, здороваясь и как бы говоря, что всё в порядке. Стэнли остановился в метре от стола, скрестив руки на груди. Его взгляд скользнул по Родригесу, копошащемуся у аппарата, по Минами и по буреющей туче по имени Ковач. Ни слова. Но его присутствие сразу структурировало хаос. Ковач немного откашлялся и перестал давить взглядом Родригеса. А Минами, заметив внимательный взгляд, выпрямилась. — Есть прогресс? — наконец спросил Стэнли. Его голос был ровным, без намёка на раздражение. — Так точно, лейтенант! — Родригес щёлкнул какой-то платой на место. — Установил замыкание на управляющей плате. Осталось только...Ага! — Он торжествующе поднял вверх маленькую, обгоревшую деталь. — Виновник торжества! Сгоревший предохранитель. Кто-то пытался вскипятить им океан, судя по нагрузке. — И что теперь? — спросила Минами. — Его нет. — А у меня есть похожий, — рядовой достал из кармана разгрузки крошечный пластиковый пакетик с запасными запчастями. — Всегда всё стараюсь носить с собой. Основное правило полевого инженера: техника ломается в самый неподходящий момент. Он ловко вставил новый предохранитель, собрал корпус и, затаив дыхание, нажал кнопку. Машина вздохнула, замигала зелёным и начала обещающе гудеть. — Герой дня, — пробормотал Беннет, поднимая свою кружку в немом тосте. В этот момент в дверях появился Ксено. Он шёл с пустой кружкой в руке, его взгляд был затуманен ночными бдениями над пустыми данными и бессоницей, но сама его фигура – прямая, с резкими чертами лица, с той самой, небрежной сосредоточенностью, которая бывает только у людей, привыкших, что весь мир крутиться вокруг их мыслей, вмиг изменила атмосферу в углу столовой. Розговор смолк. Воздух сгустился. Родригес, только что с триумфом державший в руках побеждённый предохранитель, вдруг почувствовал, как деталь стала не оправдано тяжёлой. Он вспомнил, как видел несколько неофициальных запрещённых статей с портретом этого человека и названием «Гений или монстр?», а Харрис в курилке, не называя имён, шипел что-то о «лабораторных самодовольных и своевольных глупцах». А теперь этот учёный стоял от него в нескольких метрах. Ковач, не меняя своей богатырской позы, лишь слегка развернул корпус. Не в почтении. А для лучшего обзора потенциальной угрозы. Его мозг, выдрессированный оценивать опасность за долю секунды, фиксировал. Движения экономичные, взгляд прямой, не бегающий, поза расслаблена, но не развязана. Не боец. Но и не обычный «яйцеголовый». Беннет не шелохнулся. Он лишь медленно поставил свою кружку с чаем, освобождая руки — рефлекс полевого медика, который уже видел, как странные, тихие люди становились источником внезапной опасности. В его памяти всплыли обрывки разговоров: «Уингфилд… тот самый… после инцидента с практиканткой...». Он отметил бледность кожи учёного, лёгкую тень под глазами, что были призраками хронического стресса или бессонницы. Стэнли стал единственным, чья поза не изменилась ни на миллиметр. Но его внимание, до этого рассеяно блуждающее по помещению, теперь сфокусировалось на точке пересечения Ксено и его людей. Он видел реакцию системы на ещё не изученный, заведомо ложный раздражитель. Родригес нервничает. Ковач оценивает. Беннет анализирует. Хорошо. Значит, люди не спят. — Кофейный кризис ликвидирован? — Голос Ксено прорезал тишину, безжизненный и точный, как скальпель. Родригес дрогнул, поймав на себе этот обезличенный взгляд. Внезапно его победа над техникой показалась лишь детской забавой. — Да, — выдавил он, и его собственный голос прозвучал предательски нервно. —Предохранитель. Сгорел. Он протянул руку с почерневшей деталью, как будто это была улика, а он – свидетель на допросе. Ксено подошёл ближе, поставил свою кружку и нажал на кнопку на аппарате, что стал готовить кофе. Но внимание учёного было приковано не к напитку, а к Родригесу и детали в его руке. — Использовал родной или аналог? — спросил Ксено, и его вопрос прозвучал так, будто от ответа зависела не работа кофемашины, а корректность всего эксперимента. Родригес почувствовал, как по спине пробежал холодок. Харрис как-то сказал, что Уингфилд «чувствует лож и халтуру на молекулярном уровне». — Аналог, сэр! — выпалил он, торопясь оправдаться. — Но параметры те же! Я проверил мультиметром, запас из личного… —Аналог, — перебил его Ксено, не повышая голоса, и это прозвучало как приговор. Он сделал глоток кофе, его глаза сузились на долю секунды, оценивая вкус, температуру, и возможно, как казалось Родригесу, – саму молекулярную структуру напитка. — То есть, деталь, сомнительного происхождения, вставленная в систему с недоказанной долгосрочной совместимостью. Родригес похолодел. Вот оно. Сейчас будет разгром. Сейчас этот ледяной гений разнесёт его «ремонт» в пух и прах, и все, включая лейтенанта, увидят, что он, Родригес, всего лишь криворукий… — … что, в условиях отсутствия штатного компонента и критической необходимости восстановления базовой функции, является единственно верным тактическим решением, — продолжил Ксено, уже отворачиваясь. — Вы не устраняли поломку. Вы минимизировали ущерб от неё в рамках доступных ресурсов. Рационально. Он кивнул не Родригесу, а скорее самому факту совершённого действия, и ушёл к дальнему столику. Наступила тишина. Родригес стоял, разжимая онемевшие пальцы. В его голове гудело. Это была похвала? Или констатация? От Уингфилда чьё мнение, по слухам, стоило целой рецензии в научном журнале? Раздался мелодичный звонкий смех Минами, что тихо наблюдала за всем. — Да расслабься ты, — проворковала девушка, но сама понимала, что в первую встречу с этим учёным нервничала ничуть не меньше. Ковач коротко и хрипло фыркнул, что сейчас значилось как облегчение. Учёный не стал лезть. Не стал угрозой. Значит можно расслабиться. Он потянулся к кофемашине и налил себе полную кружку. «Рационально», - мысленно повторил он. Ему нравилось это слово. Оно было твёрдым, как удар кулаком. Беннет медленно выдохнул, снимая невидимое напряжение с плеч. Его мозг зафиксировал реакцию Ксено. Она была не эмоциональной, а системной. Он оценил решение как элемент в логической цепочке. Это обнадёживало. С такими людьми, если понять их алгоритм, можно было работать. Они были предсказуемы в своей непредсказуемости. Беннет снова прислонил ладони к своей тёплой кружке, а после снова встретился взглядом со Стэнли и едва заметно поднял бровь: «Он интересен, да?» Стэнли ничего не сказал. Он наблюдал, как Ксено садится и открывает ноутбук, отгораживаясь от мира экраном. Его собственный анализ был глубже. Он знаком с учёным всего ничего, но уже стал его понимать намного лучше. Уингфилд только что провёл безобидный полевой тест. Не на кофемашине. На его подчинённых. На их реакциях. Как взаимодействуют с ситуацией, как отвечают на неудобный вопрос. И, судя по его заключительной фразе, он остался не то чтобы доволен, но удовлетворён. — Родригес, — тихо позвал Стэнли, невольно завлекая внимание всей группы. — Вы только что прошли внеплановую инспекцию. С оценкой «удовлетворительно». Теперь вы знаете, что он видит не только микробы. Имейте это в виду. Родригес кивнул, наконец опуская руку. Трепет медленно уступал место прояснению в голове. Он был не просто солдатом, чинящим кофемашину, а элементом в чьей-то схеме. И этот учёный только что оценил его действия не как «ремонт», а как корректировку рабочего процесса в условиях нехватки ресурсов. В этой сухой констатации было больше понимания сути его работы, чем во всех тирадах Харриса о долге и дисциплине. И это осознание, что кто-то видит не только твою функцию, но и логику твоих решений, оказалось неожиданно ценным. ** Мостик корабля в ночную вахту был царством тишины, нарушаемой лишь ровным гулом машин и тихими щелчками приборов. Капитан Парсон стоял у широкого окна, обозревая бесконечную тёмную даль, усыпанную звёздами. Был это океан или ночное небо, сейчас не важно. Граница казалась такой стёртой и незначительной, что совершенно не заботила. Главное что они плывут, не позволяя себе надолго застрять в этой пустоте. Ведь на приборной панели, в скромной деревянной рамке, стояла фотография, которая не позволяла ему забыться. На мужчину смотрела прекрасная женщина с нежной, тёплой улыбкой и девочка лет пяти с двумя смешными хвостиками, крепко обнимающая плюшевого тюленя. Минами вошла неслышно, но остановилась в дверях, не решаясь нарушить эту тихую медитацию. Капитан почувствовал её присутствие и, не оборачиваясь, махнул рукой в пригласительном жесте. — Заходи, Минами. Не стесняйся. Вид, конечно, у меня депрессивный, но хоть звёзды радуют. — Он мягко улыбнулся, что нельзя было увидеть, но можно было почувствовать и услышать. Девушка подошла и встала рядом с ним, составляя компанию в тихой комфортной ночной обстановке. Её взгляд обнял фотографию. — Ваша жена такая красивая, капитан. — Это так, — послышался совсем тихий добродушный смех. Он взял рамку и провёл пальцем по стеклу. — Анна действительно была и остаётся для меня привлекательнее всех сказочных сирен этого мира. Мирослава пошла вся в свою мать. Они моя тихая гавань. Каждый раз, когда веду корабль во тьму, смотрю на них и знаю — ради чего. Чтобы у них эта тьма всегда оставалась за окном, а в доме было светло и тепло. Он с чувством поставил фотографию на место и взглянул на Минами. — А ты чего не спишь, логист? Волнуешься? Девушка вздохнула и облокотилась на панель. Её как всегда раскусили. Так быстро и так просто. Но она же для этого и пришла. С ним было куда проще разгребать сложные мысли. — Всё как-то… слишком, капитан. Так много оружия на борту для «тихой» научной миссии. И эти взгляды. Генерал Харрис смотрит так, будто подсчитывает шансы на выживания каждого из нас. А доктор Уингфилд будто мы все уже часть его эксперимента. Парсон лишь хмыкнул и почесал бороду. Он казался совсем не удивлённым таким заключениям и как-будто заранее знал о чём пойдёт речь. — Харрис, — Он произнёс это имя без злобы, с каким-то усталым принятием. — Да, он жесток. Радикален. Видит мир шахматной доской, а людей – фигурами. Плохой ли он человек? Не мне судить. Я знаю его почти десять лет. Он спасал жизни, целые экипажи, своими жестокими решениями, когда другие паниковали. Он верит в свой долг. Фанатично. Это делает его опасным человеком, но не обязательно монстром. Просто… не жди от него жалости или долгих объяснений. Его мораль — эффективность. — А доктор? — спросила Минами тише. — Уингфилд, — капитан задумался, выбирая слова. — Это другая крайность. Харрис использует людей как инструмент для цели. Уингфилд, иногда забывает, что люди — вообще люди. Что у них есть чувства и их принято учитывать. Он не злой. Он… одержимый. И гений в своей одержимости. Между ними лежит пропасть. И нам, обычным людям, лучше в неё не падать. — Что же нам делать? — в голосе Минами прозвучала беспомощность. — Наша работа, Минами.. — Парсон положил тяжёлую руку ей на плечо. — ..не выбирать сторону. Наша работа в том, чтобы доставить их. Мы всего лишь проводники. Мы везём бурю к берегу, но нам не обязательно в неё окунаться. Держись подальше от них. Выполняй свою обязанность чётко. Не задавай лишних вопросов Харрису. И не мешай Уингфилду думать. В этом твоя безопасность. Он помолчал, глядя на её испуганное лицо, и его тон стал ещё мягче, почти отеческим. — Я тебе вот что скажу. У каждого здесь своя буря. У Харриса – это ответственность и власть. У Уингфилда – жажда знаний и призраки прошлого. А у нас с тобой, — он снова взглянул на фотографию, — тихая гавань, которую нужно защищать. Делая свою работу хорошо, мы её защищаем. Минами кивнула и ей стало чуть легче. В словах капитана не было ни трусости, ни цинизма. Была лишь мудрая, выстраданная ясность человека, который видел много бурь и знал, что иногда, самое мужественное – это не бороться с ветром, а крепче держать свой штурвал и вести корабль. — Спасибо, капитан, — уже увереннее сказала девушка и улыбнулась ему в ответ. — Кажется, я поняла. — Иди спи, — мягко сказал Парсон, а после тихо добавил: — Завтрашний день должен пройти так же гладко. Когда она ушла, он снова повернулся к океану, к звёздам, и на мгновение его рука снова легла на деревянную рамку с фотографией. Он думал не о Харрисе и не об Уингфилде. Он думал о том тёплом свете в окне своего дома, который ждал его возвращения. И в этой мысли было достаточно сил, чтобы вести корабль хоть на край света.