Миссисипи принадлежит нам

Рассвет застал их в том же сплетении конечностей и простыней. Первый луч солнца, пробившийся сквозь морозный узор на стекле, упал на лицо Тома. Он медленно открыл глаза, и первое, что он ощутил, — это всепроникающая, глубокая боль в мышцах. Но на сей раз в ней не было и тени стыда или смущения. Она была словно шрам после выигранной битвы — болезненный, но почетный. Он лежал на боку, а Гек прижимался к нему сзади, его тяжелая рука покоилась на талии Тома, дыхание было ровным и горячим у него на затылке. Том мог чувствовать каждую линию его тела, каждое соприкосновение кожи. Это было абсолютное, почти ошеломляющее чувство принадлежности. Он осторожно повернулся, чтобы лицом к лицу увидеть спящего Гека. В утреннем свете его черты, обычно такие жесткие и собранные, казались размягченными, беззащитными. Том протянул руку и кончиками пальцев провел по его щеке, по линии скулы, к уголку губ. Гек шевельнулся, его глаза медленно открылись. В них не было ни капли сна, лишь мгновенная осознанность, которая всегда была его сутью. Увидев Тома, его взгляд смягчился. — Болит? — его голос был низким, хриплым от сна. Том покачал головой, улыбаясь. — Нет. Немного. Но это… приятно. Гек приподнялся на локте, его тень накрыла Тома. Он смотрел на него изучающе, серьезно. — Ты вчера… был другим. — Я был собой, — поправил его Том. — Таким, каким стал с тобой. Больше мне не перед кем притворяться. Даже перед тобой. Он потянулся и поцеловал Гека. Это был не жаркий, страстный поцелуй ночи, а медленный, нежный, полный безмолвной благодарности и глубокого, бездонного чувства. Потом они лежали, просто глядя в потолок, и слушали, как дом просыпается: скрип половиц под собственным весом, свист ветра за окном, далекий крик торговца на улице. — Что будем делать сегодня? — спросил Том, лениво проводя пальцами по груди Гека. Гек нахмурился, его мыслительный процесс был почти видимым. — Нужно дрова колоть. Запасы подходят к концу. И в лавку сходить. Обыденные, простые вещи. Но произнесенные здесь, в их постели, после той ночи, они звучали как величайшие из благ. Это была их жизнь. Не приключение, не побег, а жизнь. С дровами, походами в лавку, болью в мышцах по утрам и этим тихим, абсолютным счастьем, которое было прочнее любого гранита. Том закрыл глаза, чувствуя, как по его телу разливается теплое, ленивое удовлетворение. Они прошли через огонь и воду. Их разлучали, осуждали, пытались сломать. Но они выстояли. И теперь у них было это. Утро. Простое утро. Самое большое сокровище, которое только можно было представить. Гек слегка толкнул его плечо. — А вставать-то когда будем, писатель? Том потянулся, изображая мучительную боль, и снова прижался к нему. — Через пять минут. Гек фыркнул, но не стал его торопить. Он просто обнял его крепче, позволив этим пяти минутам растянуться. У них впереди был целый день. Целая жизнь. И начиналась она вот так — со спутанных простыней, тихой боли в теле и полного, безраздельного согласия двух одиноких душ, нашедших, наконец, свой дом друг в друге.