Жизнь, которую мы построили

Отыграв в НХЛ шестнадцать сезонов, Илья больше не просыпался с тем мандражом, который когда-то преследовал его в день открытия чемпионата. В его карьере были времена, когда начало нового сезона превращалось в гремучую смесь противоречивых чувств. Ему приходилось балансировать между страхом и виной из-за отъезда из России, где остался больной отец, и облегчением от того, что ему платят за игру, которую он всегда обожал. Платили много, и это накладывало свою ответственность. Не разочарует ли он команду? Свою семью? Это чувство угасало медленно, сменяясь чем-то более устойчивым. Возможно, дело было просто в шестнадцати годах, проведенных в лиге. Он стал ветераном, приближающимся к завершению достойной карьеры. Но скорее всего, сказывался жизненный опыт. За последнее десятилетие он прошел через столько испытаний, что теперь хоккей приносил больше удовольствия, чем когда-либо. Игра снова стала источником радости, а не тревоги. Он знал: есть вещи похуже, чем затянуть шнурки на коньках и совершить пару ошибок на льду. Стоя в раздевалке «Кентавров» в первый день сезона и перематывая клюшку под гул голосов вокруг, Илья чувствовал себя в своей тарелке. Сегодня руки двигались на автомате — мышечная память направляла каждый виток ленты. Тело было готово. Оно ощущалось иначе, чем на заре карьеры, но Илья испытывал странное облегчение от того, что теперь большинство изменений в организме были вызваны возрастом, а не болезнью. По меркам НХЛ он больше не был молодым человеком. И он эгоистично наслаждался тем, что возраст уравнивал шансы среди других ветеранов лиги. Они тоже начали сдавать; просто рак дал Илье «фору». И все же на задворках сознания Ильи — сегодня и в каждый день открытия сезона с момента постановки диагноза — маячила «звездочка». Это должен был быть его семнадцатый сезон. Семнадцать сезонов с пометкой, которую по-настоящему признавали лишь он сам и еще несколько человек. Один пропущенный год, чисто вырезанный из его карьеры, словно он там и не значился. Словно этот год существовал в какой-то параллельной версии его жизни, где хоккей заменили больничные палаты, стойки для капельниц и кропотливая, ужасающая работа по сохранению собственной жизни. Он больше не зацикливался на этом, но знание об этом годе тихо жило под кожей — гул, который он научился игнорировать до таких вот моментов, когда арифметика его карьеры не сходилась на единицу, и он вспоминал почему. Он пропустил год, но он вернулся. Этот сезон также был для него предпоследним. Они не объявляли об этом официально, но в раздевалке это не было секретом. Команда, казалось, понимала: план всегда заключался в том, чтобы доиграть свои контракты и тихо покинуть лигу, чтобы продолжить совместную жизнь за пределами арены. Для Шейна это был семнадцатый сезон. Семнадцатый сезон без всяких «звездочек». Это был долгий путь, и каким-то образом их временные линии наконец сошлись так, что это казалось почти судьбой. Много лет назад, когда они только начинали свои карьеры, они и представить не могли, что окажутся здесь: в одной раздевалке, женатые, влюбленные. Но четыре года назад Илья подписал шестилетний контракт с «Кентаврами» — само это соглашение казалось тихим чудом после всего, через что прошло его тело. Илья сидел в кабинете и просил о времени, и это позволило им с Шейном синхронизировать свои карьеры, даря надежду на то, что они закончат вместе то, что вместе начали. Осталось два сезона. Этот и следующий. Так много аспектов их жизни и карьеры решались не ими, поэтому сейчас они дорожили возможностью уйти из спорта на своих условиях. То, насколько правильным это казалось, даже немного пугало Илью — ведь жизнь имеет привычку испытывать на прочность именно то, во что ты веришь больше всего. Физически он был в порядке. Не в том «порядке», который дает молодость, а в том, который приходит с глубоким знанием своего тела и уважением к нему. Он больше не пропускал игры пачками, как раньше. Восстановление шло медленнее, да, но оно стало предсказуемым. Илья прислушивался к тому, что говорило ему тело. Он не пытался пахать через запредельную усталость только ради того, чтобы доказать, что он всё еще может. Это упрямство принадлежало его прошлой версии — тому парню, который еще не узнал, насколько хрупкими могут быть даже самые сильные тела. Роль центрфорварда второго или третьего звена поначалу требовала привыкания, но теперь она ему подходила. Меньше жестоких стыков, больше пространства, чтобы подумать и видеть лед, а не сражаться с ним. Помогало и то, что его любимый человек играл в первом звене — Илье до сих пор нравилось наблюдать за игрой Шейна больше, чем играть самому. Он действовал умнее, а не жестче, и впервые за долгое время игра ощущалась так же, как и до болезни. Вечер открытия наступил быстро. На арене было шумно и ярко — то самое знакомое чувство, которое вызывало трепет, сколько бы раз ты через это ни проходил. В гостях были «Хьюстон Дриллерс» — соперник, встречи с которым всегда имели особый подтекст. «Дриллерс» исповедовали хоккей, построенный на запугивании, на игре на грани фола, в надежде, что лига закроет на это глаза. Илья заметил это сразу: то, как они проезжали мимо, задерживая взгляд слишком долго, то, как каждый контакт был скорее намеренным, чем случайным. Он привык к этому. Он привыкал к этому годами. К чему он не привык, так это к тому, как быстро всё обострилось. Всё началось со стычки перед воротами в конце первого периода. Илья взялся за старое: лез на пятак, обозначал свое присутствие. Он всё еще был крупным, сильным и играл так, что мог залезть под кожу любому сопернику. Пока шайбу разыгрывали по зоне, Илья вел борьбу перед воротами. Последовал бросок, Илья подправил шайбу, меняя траекторию. Вратарь сделал сейв, и тут же Илья получил кросс-чек в спину — туда, где заканчивались наплечники и начинались ребра. Ничего нового, дело житейское. Он обернулся, встречаясь с противником взглядом. Илья не знал его имени. Парень был молод, только начинал карьеру и явно не относился к тем игрокам, чьи имена стоит запоминать. — Пошел нахер, педик! — рявкнул игрок ему в лицо, когда они начали толкать друг друга. — О, как оригинально, — спокойно ответил Илья, как делал это сотни раз до этого. Это была старая и уродливая часть игры. Обычно Илья пропускал такое мимо ушей, но на этот раз возраст игрока задел его сильнее обычного. Илья надеялся на прогресс в плане толерантности в хоккее у нового поколения, но, очевидно, до этого было еще далеко. Оскорбление прозвучало громко и достаточно близко, чтобы судья мог его услышать, если бы захотел. Достаточно близко, чтобы не осталось сомнений, кому оно предназначалось. А затем последовало продолжение: — Ты старый хрыч, Розанов. Почему бы тебе и твоему мужу-педику уже не повесить коньки на гвоздь? Илья мгновенно почувствовал, как внутри закипает жар — вспышка чего-то опасного и незваного. Его клюшка ударилась об лед, когда он рванул вперед; тело двигалось быстрее, чем мозг успел вмешаться. Мышечная память взяла верх, и годы сдержанности грозили лопнуть с треском. Его тело больше не было создано для драк, и он знал это еще до того, как осознал, что уже сбросил обе краги и встал в стойку перед этим безымянным фанатиком. Илья уже готов был сократить дистанцию, когда почувствовал, как в него врезалось чье-то тело, отталкивая от эпицентра. Его перчатки тяжело упали на лед, и в ту же секунду в воздухе замелькали кулаки. Илью оттащил другой игрок соперника, а линейный арбитр уже вклинился между ними, не давая начаться новой свалке. Илья оглянулся, пытаясь отыскать того юнца с длинным языком, но тот уже ввязался в драку с кем-то, кто был явно не в его весовой категории… Марлоу. Марлоу бросился в бой с безрассудным азартом; его джерси уже наполовину перекрутилось, пока он за ворот притягивал игрока «Дриллерс» к себе и вбивал четкий удар прямо в челюсть. Трибуны взревели, звук перерос во что-то дикое. Шлемы летели в разные стороны, судьи метались вокруг кучи-малы, а их свистки бесполезно тонули в хаосе. Марлоу пропустил удар в лицо, рассмеялся, будто это была чепуха, и ответил еще одним жестоким замахом, от которого оба игрока рухнули на лед. Илья стоял, тяжело дыша. Ярость улетучивалась так же быстро, как и пришла, сменяясь чем-то похожим на недоверие. Узнавание ударило резко и внезапно, снова выбив из него дух. Девять сезонов. Почти девять сезонов прошло с тех пор, как они в последний раз играли в одном звене, когда голос Марлоу постоянно звучал у него над ухом на льду и в раздевалке. И вот он здесь: кровь уже расцветает на костяшках и лице, глаза светятся знакомой дикой энергией, пока судьи рывком поднимают его на ноги. Марлоу оглянулся и ухмыльнулся так, будто только что выиграл джекпот. — Ты мне, сука, задолжал, приятель! — крикнул он, и его голос был отчетливо слышен, даже когда его потащили в штрафной бокс. Илья не сдержался. Из него вырвался смех — резкий и недоверчивый, пока адреналин всё еще гудел в венах. После этого игроки «Дриллерс» стали вести себя потише, но дело уже было сделано. Слова всё еще зудели под кожей Ильи привычным эхом, но теперь к ним примешивалось кое-что еще: непередаваемое чувство того, что тебя защитили, хотя ты об этом не просил. Лига продолжала закрывать на всё глаза, но эта команда и эта организация заставляли его верить, что прогресс всё же возможен. Остаток игры прошел в комфортном ритме. «Кентавры» играли расслабленно и уверенно, подпитываясь энергией трибун. Илья поймал себя на том, что улыбается, когда в начале второго периода выдал пас под гол Марлоу — их химия сработала мгновенно, будто и не было этих лет разлуки. Когда прозвучала финальная сирена и стадион взорвался овациями, Илья чувствовал себя превосходно, и счет тут был ни при чем. Идя по туннелю к раздевалке, ощущая, как пот остывает на коже, он заметил Шейна. Тот ждал его у своего шкафчика, кисти еще были обмотаны тейпом; его поза казалась расслабленной для любого, кто не знал его так хорошо, как Илья. Их взгляды встретились, и Шейн лишь однажды едва заметно качнул головой — немой вопрос, тихая проверка: «Ты как?». Илья кивнул. Он был в порядке. На самом деле, он чувствовал себя великолепно. Мгновение спустя на скамью между ними плюхнулся Марлоу. Костяшки уже начали распухать, а ухмылка была донельзя довольной. Стягивая перчатки, он непринужденно произнес: — Ну что, девять лет врозь — и вот так мы воссоединяемся? Марлоу понимал, что его карьера подходит к концу. «Медведи» полностью ушли в перестройку. Они распродавали ценные кадры, копили драфт-пики и строили планы на годы вперед, а не на месяцы. Марлоу никогда не отличался терпением, когда дело касалось его карьеры. Он хотел еще один реальный шанс на Кубок Стэнли. Еще один сезон, который имел бы значение, прежде чем зачехлить клюшку. «Кентавры» были готовы. Они уже пережили свою перестройку. Состав был зрелым, уверенным, острым и переполненным талантами. А в сочетании с непревзойденным лидерским ядром в лице Шейна и Ильи, эта команда была создана для борьбы за титул здесь и сейчас, а не когда-нибудь потом. Поэтому Марлоу подписал контракт на один год без колебаний и собрал вещи с эффективностью человека, который проделывал это чаще, чем хотел бы признать. Он даже поселился в их районе. Илья узнал об этом не из официального пресс-релиза, а из брошенной вскользь фразы Марлоу: «Ага, я теперь живу буквально через улицу от вас, идиотов», — как будто это было в порядке вещей. Шейн, разумеется, уже был в курсе. Когда о подписании контракта только объявили, он первым связался с Марлоу — Шейн всегда держал руку на пульсе местного рынка недвижимости. К тому же он понимал, как важно будет для Ильи иметь рядом старого друга после стольких лет разлуки. Шейн готов был смириться с мыслью, что Марлоу будет ошиваться в их доме чаще, чем ему бы хотелось; это казалось справедливой ценой за счастье Ильи. К тому времени, как они закончили с прессой и арена начала пустеть, Илья осознал, что не чувствует того истощения, которого ожидал. Жесткость игры должна была оставить свой след, но вместо этого вечер принес странный прилив сил — словно ему вернули что-то старое, надежное и очень ценное. — Заходи к нам, — бросил Шейн, когда они направились к выходу. Это прозвучало не как предложение, а как уже принятое решение. Марлоу вскинул брови: — Послематчевые посиделки? — Именно, — подтвердил Шейн. Марлоу ухмыльнулся: — Шикарно. Готовьте для меня лед, — добавил он, поднимая свою теперь уже массивную, распухшую кисть. Марлоу приехал через полчаса после парней. В перерывах между периодами, сразу после драки, его буквально «собирали по кусочкам». Рассеченная бровь требовала швов, но он ни за что не доставил бы тому юнцу удовольствия видеть, как ветеран пропускает смены. Вместо этого он дождался конца матча, отстрелялся перед журналистами и только потом пошел зашиваться. Шейн и Илья, разглядывая многочисленные шрамы на лице Марлоу в мягком свете уличных фонарей на террасе, в очередной раз порадовались, что им никогда не приходилось играть роль тафгаев. Шейн сбегал в дом и вернулся с пакетом льда, протянув его Марлоу. — Спасибо, что заступился за него, — сказал Шейн. Марлоу откинулся на спинку кресла, закинув ноги на соседний стул. Он запрокинул голову и осторожно приложил лед к глазу, поморщившись. — Не рассчитывайте на это весь сезон, парни. Мне нужно сохранить это лицо хоть немного приличным, если я хочу получить работу на ТВ в следующем году, — проворчал он, ухмыляясь из-под пакета со льдом. — Значит, для тебя это всё? Финиш? — спросил Илья. — Да, — повторил Марлоу, смакуя это слово, будто пробуя его на вес. — В этом году всё ощущается иначе. Илья переглянулся с Шейном, затем снова посмотрел на друга: — Иначе — это как? Марлоу пожал плечами: — Не знаю. Чувствую, что этот сезон для меня последний… и теперь я с этим согласен. Просыпаться по утрам и делать всё это снова после таких вот ночей становится всё труднее, — он на мгновение опустил голову и посмотрел на них — взгляд был гораздо острее его обычной напускной бравады. — Вы двое тоже больше не выглядите как люди, которые за чем-то гонятся. Шейн тихо выдохнул — так бывает, когда кто-то озвучивает то, что ты сам еще не решился произнести вслух. — Это потому, что мы не гонимся. Марлоу хмыкнул: — Да. Мы уже не новички. Они помолчали, и эта тишина была на удивление уютной. — Я приехал сюда не просто за чеком, — наконец произнес Марлоу. Голос его звучал буднично, но искренне. — В Бостоне всё было… нормально. Но «нормально» — это не то, что заставляет тебя подниматься с кровати по утрам, когда болит всё тело, — он неопределенно обвел рукой себя самого. — Я хотел еще один год, который имел бы смысл. Где я не буду просто «папашей» в раздевалке, раздающим закуски и мудрые советы. — Из тебя бы вышел паршивый папаша, — тут же вставил Илья. — Ужасающий, — согласился Шейн. Марлоу оскалился в улыбке: — Вот именно. Так что, когда подвернулась такая возможность? Один год и реальный шанс с командой, которая действительно верит в свою победу? — он поднял свой бокал. — От такого трудно отказаться. Илья медленно кивнул. Он понимал этот порыв лучше многих. — Эта команда… она чувствует свою готовность. — Так и есть, — уверенно подтвердил Шейн. — Мы готовы. Взгляд Марлоу снова заметался между ними, в него вернулась та самая вдумчивость. — А вы? — спросил он уже мягче. — Как вы на самом деле? Этот вопрос прозвучал иначе. В последние годы Илье задавали его всё реже. Приходили новые игроки, и им было проще видеть в Илье просто игрока и капитана, потому что история с раком с каждым годом уходила всё дальше. Для всех остальных это становилось скорее воспоминанием, чем темой для обсуждений. Для всех, кроме Шейна и Ильи. В их жизни это по-прежнему жило в ежедневных мыслях и страхах. Илья ответил не сразу. Он смотрел в темный сад, прислушиваясь к далекому шуму машин и тишине района, засыпающего на ночь. — Я чувствую себя хорошо, — сказал он наконец. — Не знаю, станет ли это когда-нибудь ощущаться как «норма», но думаю, что сейчас всё в порядке. Марлоу склонил голову набок: — Я горжусь тобой, Роз. Это был чертовски сложный путь. Илья рассмеялся: — О да. Знаешь, даже забавно… Я смотрю на тебя сейчас и совсем не хочу быть на твоем месте. Завтра тебе будет гораздо больнее, чем мне. Шейн кивнул, не сводя глаз с лица Ильи: — И в этом виноват только ты, придурок. — Извини, — развел руками Илья. — Я больше не создан для драк. Использую карту бывшего онкобольного. На этот раз Марлоу не стал шутить. Он торжественно кивнул: — Пять лет? Верно? — тихо спросил он. — Это серьезная веха. У Ильи на мгновение перехватило дыхание. — Пять лет, — повторил он, давая словам уложиться в голове. — Мы особо и не праздновали. Прошло пять лет с тех пор, как Илью признали здоровым. Были годы анализов, бесконечных проверок, долгие периоды поддерживающей химиотерапии. Лабораторные исследования продолжались, хоть и стали реже, но пять лет спустя Илья всё еще был здесь. И он был чист. Они виделись с доктором Россом перед сезоном; стабильные показатели позволили ему отказаться от таблеток еще пару лет назад, и этот чемпионат требовал куда меньше планирования и предосторожностей. Тем не менее, он всегда будет благодарен Россу за ту роль, которую тот сыграл в его жизни и карьере. Именно Росс первым напомнил ему о пятилетнем юбилее ремиссии. — А стоило бы отпраздновать, — твердо сказал Марлоу. — Может, и отпразднуем, — добавил Шейн. — Мы просто… хотели, чтобы всё прошло тихо. Марлоу фыркнул: — У вас всё проходит тихо. Вы планируете уход из спорта так, будто это поход за хлебом. — Это ложь, — запротестовал Илья. — Ты буквально на прошлой неделе сказал мне, что уходишь после следующего сезона, как будто прогноз погоды сообщил, — парировал Марлоу. — Никакой драмы. Просто: «Мы закончили». Илья улыбнулся, и в груди разлилось теплое чувство уверенности. — В нашей жизни было достаточно драмы. Мы просто хотим уйти на своих условиях. Рука Шейна нашла его колено под столом и крепко сжала. — В этом и цель. Марлоу сделал долгий глоток, глядя куда-то в пустоту. — Я это понимаю. Тело само говорит, когда пора. Даже если голова еще не готова. — Моя голова готова, — мягко сказал Илья. — Думаю, и сердце тоже. — А что потом? — спросил Марлоу, перекладывая пакет со льдом на ноющую кисть. Шейн взглянул на Илью и ответил честно: — Просто жизнь, я полагаю. — И что это значит? Устроитесь здороваться с покупателями в Волмарт? Займетесь живописью? — допытывался Марлоу. Илья тихо рассмеялся: — Не знаю. Просто будем жить вместе. Поймем, каково это — быть вне ледовой арены. — Дети, — просто сказал Шейн. Марлоу моргнул, а затем расплылся в неожиданно нежной улыбке: — Да неужели? — Мы обсуждаем это, — подтвердил Илья. — Уже начали строить планы. — Я рад за вас, — сказал Марлоу. — Вы двое заслужили нормальную жизнь после хоккея. Шейн рассмеялся: — Ты закончишь раньше нас. Расскажешь потом, как оно, чтобы мы еще могли передумать. — Ну, может, я еще задержусь, — шутливо ощетинился Марлоу. — Стану вашей нянькой в итоге. Неплохая смена карьеры. Илья вскинул бровь: — Ты не будешь сидеть с детьми. — Еще как буду! — заявил Марлоу. — Я научу их всем важным вещам. Как ругаться, как драться. Будет весело. Шейн застонал: — Мы никогда не оставим тебя с ними наедине. Разговор потек дальше, петляя между воспоминаниями и гипотетическим будущим, пространство наполнялось смехом. Илья откинулся на спинку, позволяя этой атмосфере окутать его. Этой легкости. Он действительно скучал по другу. Когда воздух стал совсем прохладным, Шейн ушел в дом за куртками. Марлоу задержался у двери, засунув руки в карманы. — Знаешь, — сказал он почти задумчиво, — я мало о чем жалею. Но я жалею, что не притормозил раньше. Илья внимательно посмотрел на него: — Ты притормаживаешь сейчас? Посмотри на свое лицо. Марлоу улыбнулся: — Я пытаюсь. — Он оглянулся на террасу, на огни, на жизнь, которую они так бережно выстроили. — Похоже, это подходящее место, чтобы наконец замедлиться. Илья кивнул: — Так и есть. Когда Марлоу скрылся в ночи, Илья остался на террасе еще на минуту, вдыхая тишину и покой. Впереди их ждал целый сезон, полный возможностей, опасностей и обещаний в равной мере.