Жизнь, которую мы построили

Шейн знал — даже заново прокручивая в голове события того вечера на прошлой неделе, — что они не лгали Марлоу. Они просто решили не рассказывать ему всего. За эти годы Шейн и Илья наловчились решать, чем они готовы делиться, а что оставят только между собой. Их жизнь то и дело вызывала незаслуженные споры среди незнакомцев, жаждущих разрушить то, что они строили вместе. Когда они осознали, что эти голоса никогда не умолкнут, то стали прикладывать еще больше усилий, чтобы защитить свою любовь и свой покой. Это означало упорную борьбу за право быть частью этого мира и этой лиги… но борьбу тихую, закулисную. У них были планы начать кричать во весь голос, когда карьеры закончатся, но сейчас они понимали: лучший способ заставить хейтеров замолчать — это забивать голы и выигрывать матчи. Просто существовать в лиге так, чтобы это невозможно было отрицать. Продолжать вести за собой личным примером. Марлоу был союзником, но даже с близкими людьми они предпочитали не раскрывать все карты. Вероятно, это был способ защитить свои сердца от разочарования на случай, если вселенная решит ополчиться на них прежде, чем они доберутся до финишной прямой. Сидя сегодня утром в одиночестве за кухонным столом перед открытым, но нетронутым ноутбуком, глядя на остывающий рядом кофе, Шейн мог проследить каждое мгновение того разговора на террасе и увидеть все те осторожные правки, которые они в него внесли, даже не сговариваясь. Они говорили о завершении карьеры. О детях. О жизни вне льда. Всё это было правдой. Чего они не сказали, так это того, как далеко они уже продвинулись по этому пути. Они уже посещали клинику репродуктивной медицины, и не один раз. Больше одного приема, больше одной неловкой поездки домой в тишине, больше одного момента, когда Шейн внезапно чувствовал себя пугающе незащищенным. Он предполагал, что процесс будет ощущаться как нечто чисто медицинское, процедурное — просто еще один пункт в длинном списке взрослых обязанностей. Вместо этого всё оказалось интимным до такой степени, которой он не ожидал. Частные кабинеты. Тихие голоса. Бланки с вопросами, которые таким мужчинам, как они, никто никогда не задает вслух. Шейн взял на себя руководство процессом почти сразу. Не потому, что Илья не справился бы, а потому, что Шейну нужно было чем-то заняться. Что-то, чем он мог управлять с помощью календарей, напоминаний и уточняющих сообщений. Действие всегда было его защитным механизмом. Когда ситуация становилась неопределенной или подавляющей, он начинал двигаться. Организовывать. Планировать. Нести надежду было легче, если к ней прилагался список дел. Он точно знал, откуда взялся этот инстинкт. Ежемесячные сеансы терапии с Майей дали ему нужные слова для описания этого состояния, хотя от самих привычек было куда сложнее избавиться. Повышенная бдительность. Поиск контроля. Убежденность в том, что если он будет на два шага впереди катастрофы, то, возможно, она их не найдет. Иногда эти сеансы проходили как по маслу, аккуратно вписанные в расписание. В других случаях их приходилось втискивать куда придется: видеозвонки через гостиничный Wi-Fi или поспешные разговоры, когда в груди становилось тесно, а сон не шел. Майя называла это адаптацией. Шейн порой всё еще видел в этом выживание. Она появилась в его жизни четыре года назад и изменила ее к лучшему. Все эти годы он изучал карту собственного разума, свои триггеры и недостатки. Но она также помогла ему увидеть свою силу и научила использовать ее в жизни и браке. С ней он перестал чувствовать вину за то, что любит планировать. Илья спал дальше по коридору, дверь была приоткрыта, и тихий звук его дыхания доносился до кухни. Шейн почувствовал привычное желание пойти и проверить его — просто чтобы убедиться, просто чтобы увидеть, как мерно вздымается его грудь, успокоить себя тем, что всё именно так, как должно быть. Но он сдержался. Эта сдержанность далась ему немалой ценой. И всё же инстинкт никуда не делся. Они выбрали донора яйцеклеток несколько месяцев назад, и это решение отозвалось в груди Шейна неожиданным трепетом. Поначалу он подошел к этому так же, как к большинству вещей: методично. Списки. Заметки. Плюсы и минусы. Он пытался превратить нечто глубоко человеческое в данные, потому что данные казались безопаснее. Пока однажды вечером, после долгих часов пролистывания анкет и споров вокруг одних и тех же вопросов, Илья не протянул руку через стол и мягко не закрыл крышку ноутбука. — Это не драфт-пик, Шейн, — сказал Илья спокойным, но твердым голосом. Шейн замер, его руки бесполезно зависли над клавиатурой. Он коротко и смущенно рассмеялся, потому что Илья был прав, и они оба это знали. После этого они начали заново. Илья заставил их замедлиться. Он настоял на том, чтобы Шейн распечатал анкеты, чтобы у них было что-то осязаемое, что можно держать в руках. Они лежали в постели, прижавшись друг к другу, и читали профили так, как читают любовные письма, а не резюме. Они по-настоящему вслушивались в слова на бумаге — так же, как Илья прослушивал сотни песен, чтобы выбрать идеальную для их свадьбы. Они искали смысл в словах, который помог бы им понять, какой путь выбрать. Они меньше внимания уделяли ее внешности, сосредоточившись на том, как она говорит о мире, о людях, о мелочах, которые ей дороги. Женщина, которую они выбрали, не просто подходила по критериям. Она казалась знакомой, и от этого у Шейна щемило в груди. Она напоминала Илье его мать — не чертами лица, а самим своим присутствием. Теплота. Юмор, который легко проглядывал сквозь строки, даже когда тема была серьезной. Непоколебимость, подсказывающая, что доброта для нее — не роль, а образ жизни. — Думаю, у нее доброе сердце, — сказал тогда Илья, будто это была самая важная квалификация на свете. Шейн кивнул, чувствуя комок в горле, потому что прекрасно понимал, что Илья имеет в виду. Радость после того решения накатывала неожиданными волнами. Она заставала Шейна врасплох в самые простые моменты: когда он стоял в душе, ехал на тренировку или смотрел в пустоту, позволяя мыслям уноситься туда, куда обычно не разрешал им заходить. Он представлял себе смех, звучащий как чистое блаженство; упрямство, которое казалось таким знакомым; крошечные ладошки, обхватившие пальцы, которые почти всю жизнь держали хоккейные клюшки, а теперь готовы были держать их ребенка. И так же быстро следом накатывал страх, острый и настойчивый. А что, если они хотят этого слишком сильно? Что, если надежда их подведет? Теперь, спустя месяцы, эмбрионы уже существовали. Сам этот факт казался чем-то монументальным. Сейчас они находились где-то в заморозке, сведенные к цифрам, категориям и вероятностям, и каждый из них значил для Шейна больше, чем он мог выразить. Он следил за каждым обновлением, каждым осторожно сформулированным письмом из клиники, каждым разговором, в котором оптимизм балансировал с осторожностью. Он знал, какие эмбрионы сильные, какие считаются жизнеспособными, а какие вызывают больше сомнений. Чего он не знал — и чего они решили не знать, — чью биологию они несут. Это решение далось им легче, чем можно было ожидать, еще несколько лет назад. Они проверили фертильность Ильи после химиотерапии, но когда пришло время обсуждать результаты, решили, что это не имеет значения. Они сознательно предпочли не искать ответы, которые могли бы бередить раны, к которым они не были готовы. Они выбрали покой, и клиника классифицировала эмбрионы только по состоянию здоровья, а не по происхождению. Они доверились случаю. В этом не было романтики в привычном смысле, но это казалось правильным. Это был тихий выбор в пользу того, что генетика не так важна, как то, как они будут любить и растить ребенка вместе. Какой бы ребенок ни появился в результате этого процесса, он будет их общим, потому что они выбрали его, потому что они готовы были его полюбить, а не из-за того, чье тело смогло справиться со своей задачей после многих лет работы на износ. Шейн наконец закрыл ноутбук и откинулся на спинку стула, потирая лицо руками. Это была та часть их жизни, которую никто никогда не видел. Планирование, которое ведется дрожащими руками. Смесь радости и страха, которую невозможно разделить. Мужество, которое требуется, чтобы продолжать надеяться. В начале восьмого Шейн написал Вибе. «Пропущу утро. Буду на вечерней игре». Для Шейна, который считал пропуск раскатки личным провалом, это было необычно, но никаких подозрений не вызвало. Для всех остальных было нормальным, что ветеран иногда пропускает тренировку. Это часть привилегий, приходящих со стажем. И все же, нажав «отправить», он почувствовал в груди знакомое стеснение. Словно он нарушил правила, даже зная, что это разрешено. Вибе ответил быстро. «У вас двоих всё в порядке?» Было естественным, что в вопросе подразумевался и Илья. Единственным, что когда-либо могло оттянуть Шейна от игры, были травмы и Илья. Через несколько минут на кухню вошел Илья. Он выглядел очаровательно: накинутое поверх спросонья взлохмаченных волос худи, заспанное лицо. Утро в эти дни обоим давалось нелегко. Илья нарочито медленно доплелся до столешницы. Он оперся на нее напротив Шейна, сканируя его лицо тем тихим вниманием, которое у него никогда не отключалось. — Ты как? Выспался? — спросил Илья. Шейн кивнул. — Да. Просто… навалилось сегодня. — Встреча, — сказал Илья. Это был не вопрос. Шейн снова кивнул. — И терапия. Втиснул ее на утро, так что пропущу раскатку. Лицо Ильи мгновенно смягчилось: он понял, что Шейну действительно нужна была эта пауза. Он сократил расстояние между ними и запечатлел поцелуй на виске Шейна, задержавшись на мгновение. — Хорошо, — пробормотал он. — Я горжусь тобой. Шейн слабо улыбнулся, хотя узел в груди затянулся туже. — Ты говоришь это каждый раз. — Потому что это всегда правда, — отозвался Илья. Они постояли так еще немного, соприкоснувшись лбами, ни один не спешил расходиться. Когда Илья наконец отстранился, чтобы забрать сумку, Шейн проводил его взглядом, чувствуя, как размеренный ритм их жизни на мгновение успокаивает разум. — Эй, передай Вибе, что со мной всё путем, — бросил Илья, выходя из дома. Когда в доме снова воцарилась тишина, Шейн открыл ноутбук и зашел в видеочат с Майей. Ее лицо заполнило экран — спокойное, знакомое, на фоне того самого нейтрального интерьера, который Шейн видел уже десятки раз. — Привет, пропажа, — тепло сказала она. — Гадала, увидимся ли мы в этом месяце. Шейн медленно выдохнул. — Решил, что сегодня… подходящий день. Майя кивнула, уже читая между строк. — Что на горизонте? — Встреча с суррогатной матерью, — произнес Шейн. От этих слов сердце пропустило удар. — Сегодня днем. Мы сузили круг до одной кандидатуры. Она кажется замечательной. Просто теперь… всё это становится реальностью. — И как ощущения? — мягко спросила Майя. Шейн издал короткий, безрадостный смешок. — Меня немного потряхивает. Майя нежно улыбнулась. — Ты же знаешь правила… выкладывай всё. Шейн выложил всё. Про клинику. Про эмбрионы. Про донора яйцеклеток, которая подошла им настолько идеально, что это трудно было объяснить, не скатываясь в абсурд. Он рассказал о том, как много он взвалил на свои плечи, даже не осознавая этого; о том, что его одержимость «быть полезным» стала просто способом обуздать страх. Он говорил о надежде как о чем-то опасном — о чем-то, чего он отчаянно жаждал и чему одновременно не доверял. Майя, пожалуй, была единственным человеком вне их дома, кто знал всю правду, и она всегда приносила мир в жизнь Шейна и Ильи. — В кризисных ситуациях я хорош, — тихо признался Шейн. — Я знаю, кто я такой, когда всё рушится. Но это… — он неопределенно повел рукой. — Это кажется таким… новым? И я понятия не имею, как всё пойдет. Майя кивнула, не отводя взгляда. — Это логично, учитывая всё, через что вы прошли. — Я знаю, — сказал Шейн. — Головой я всё понимаю. Но мое тело, кажется, нет. Сегодня я просто чувствую… тревогу. — Чего твое тело хочет прямо сейчас? — спросила она. — Контроля, — не задумываясь, ответил Шейн. — Каждой мелочи. — А что случится, если ты его отпустишь? — надавила Майя. Шейн сглотнул. — Тогда мне придется поверить в то, что даже если что-то пойдет не так, я не сломаюсь. Майя смотрела на него через экран. — Ты в это веришь? Шейн подумал об Илье. О том, как они восстанавливали себя по кусочкам. О той тихой стойкости, которую они обрели вдвоем. — В большинстве случаев — да, — ответил он честно. — Этого достаточно, — отозвалась Майя. — Тебе не нужна определенность. Тебе нужна гибкость. И ты ее в себе выстроил. Они обсудили новые страхи Шейна, как делали это всегда, и звонок завершился — не ответами на все вопросы, но четкой стратегией. Шейн закрыл ноутбук и долго сидел неподвижно, позволяя тишине улечься. К полудню его нервы натянулись, как струна, пропуская через себя электрический ток. Встреча с суррогатной матерью маячила впереди, словно финишная черта, которую он не был уверен, что готов переступить. Он не раз проверял время, мерил шагами гостиную, поправлял вещи, которые в этом не нуждались. Когда Илья вернулся домой, всё еще раскрасневшийся после тренировки, Шейн почувствовал, как напряжение немного отпустило. — Ты готов? — спросил Илья. Шейн кивнул, хотя в животе всё завязалось узлом. — Настолько, насколько это возможно. Когда соединение установилось, они сели за стол плечом к плечу. Их руки лежали рядом, но не соприкасались — оба чувствовали, насколько хрупок этот момент. «Анна Смит». Какое заурядное имя, подумал Шейн, когда на экране всплыло уведомление о ее входе в конференцию. Он глубоко вдохнул, мысленно приказав себе: «Прекрати, Шейн, не ищи проблем там, где их нет». Женщина на экране тепло улыбнулась, и ее искренность мгновенно обезоружила. Она была красивой. Длинные золотистые волосы, собранные в небрежный хвост, синие глаза, в которых читалось волнение, смешанное с нежностью. На ней был мешковатый свитер, и Шейн невольно отметил пятнышко на плече — скорее всего, от детского личика. Она выглядела такой же неподготовленной, как и они, но в то же время она выглядела как Мама — в самом прекрасном смысле этого слова. Шейн и Илья работали с агентством, которое подбирало суррогатных матерей и поддерживало пары. В первый же день им вручили папку и дали «домашнее задание»: изучить профили так же, как они делали это с донором яйцеклеток. Но этот опыт ощущался иначе. Куда легче. Здесь не было вопросов генетики или сложной этики. Этот выбор основывался на чувствах, на связи и на том, что она была рядом. В каждом профиле была важная информация: медицинские данные, сколько биологических детей она выносила, скольким парам помогла стать родителями и общее состояние здоровья. Также там было написано, почему они выбрали этот путь и как выглядит их повседневная жизнь. Им не потребовалось много времени, чтобы сузить круг, и оба склонились к Анне. Ей было тридцать два года, у нее было двое своих детей, и это был ее первый опыт суррогатного материнства. Это их не пугало — того факта, что она успешно родила двоих, было достаточно для спокойствия. Дело было даже не в медицине: им просто было важно, что она уже проживала беременность в любом качестве, и они чувствовали, что она сможет наслаждаться этим процессом вместе с ними, а не бояться его. К тому же она жила в Оттаве, а значит, они могли быть рядом в любой момент, когда ей что-то понадобится. Одной этой причины было достаточно для встречи, но именно ее мотивы окончательно их подкупили. Анна сидела перед ними, заметно нервничая, но в ней чувствовался стержень. И когда она объяснила, почему решила встретиться с ними лично, это только подтвердило их правоту. Анна была лесбиянкой. Она состояла в счастливом браке с Кэсси, которая мельком появилась в кадре, уводя из комнаты их двухлетнего сына. Малыш пронесся через кабинет яркой вспышкой, а Кэсси весело погналась за ним — так бегают дети, когда знают, что немного проказничают. Улыбки на экране окончательно успокоили Шейна и Илью. Эта семья была похожа на ту, которую они сами пытались создать. Анна рассказала им о своем пути к родительству. Им, как двум женщинам, было проще: они выбрали донора и дважды успешно прошли процедуру искусственной инсеминации. Они решили, что двоих детей им достаточно, но Анне нравилось состояние беременности, и она чувствовала потребность помочь другой гей-паре обрести семью. Она назвала это «эгоистичным желанием», мол, это принесет ей не меньше радости, чем им, но парни тут же это пресекли. Они считали суррогатное материнство самым самоотверженным поступком. Особенно Илья. Он знал, что значит потерять контроль над собственным телом, и относился к потенциальной жертве Анны очень серьезно. В ходе беседы они обсуждали границы, надежды и ожидания, стараясь осознать весь масштаб того, что она им предлагает. Анна слегка поерзала в кресле, поджав одну ногу под себя. — Могу я спросить о чем-то практическом? — сказала она, переводя взгляд с одного на другого. — О сроках? Шейн почувствовал, как плечи инстинктивно напряглись, но заставил себя расслабиться. — Разумеется. Она ободряюще улыбнулась: — Я просто хочу понять, на что вы надеетесь. Тут нет неправильных ответов. Я просто люблю, когда всё сразу выкладывается на стол. Илья тут же кивнул: — Мы ценим это. Анна заглянула в свои записи. — Если мы решим двигаться дальше вместе… как скоро вы планировали начать процесс? Вопрос повис в воздухе — мягкий, но вполне реальный. Шейн медленно вдохнул. Это была та часть, которую он репетировал сотню раз, но до сих пор не решался произнести вслух. — Мы готовы, — просто сказал он. — Как только всем участникам будет комфортно. Анна подняла глаза, ее брови слегка взлетели вверх: — Окей. — Сейчас середина октября, — добавил Илья, и его спокойный голос сделал всё проще. — Мы понимаем, что есть определенные графики и медицинские этапы. Но если всё сложится… — он замялся, но продолжил честно: — Мы надеялись, что малыш родится летом. Выражение лица Анны мгновенно смягчилось, по нему разлилось какое-то теплое сияние. — Хорошо. Я бы не согласилась на встречу с вами, если бы мы тоже не были готовы. Шейн выдохнул воздух, который, как оказалось, задерживал в легких. Анна продолжила: — Это мое тело, и это ваша семья, и оба этих аспекта заслуживают уважения. Но если мы все чувствуем, что время пришло, если врачи дадут добро и звезды хоть немного сойдутся… — она улыбнулась. — Лето — это вполне реально. Рука Ильи на столе придвинулась ближе к руке Шейна, их пальцы соприкоснулись. Шейн не отстранился. Затем она набрала в грудь воздуха и задала следующий вопрос: — Этот сезон будет вашим последним? Следующей осенью у вас может прибавиться забот. Было ясно, что она спрашивает не из любопытства — она прикидывала, как всё будет выглядеть, если их летний план внезапно сдвинется на осень или даже зиму. — Э-э, нет, — ответил Шейн, и голос его был тверд, хотя в груди всё вибрировало. — Наш следующий сезон будет последним. После него мы уходим. Анна медленно кивнула: — Понятно. С этим можно работать. Илья слабо улыбнулся: — Мы на собственном горьком опыте узнали, как быстро может меняться жизнь. Мы готовы к расширению семьи. Мы найдем способ сбалансировать всё это. Анна приняла эти слова с видимым уважением. — Тогда я рада, что вы делаете это именно сейчас. Наступила короткая пауза — комфортная и вдумчивая. — И просто чтобы вы знали, — мягко добавила Анна, — я не боюсь вашего графика или ваших карьер. Мы совпали не просто так. Мы можем пройти через это настолько громко или настолько тихо, насколько вы сами захотите. От этих слов в груди Шейна что-то отпустило — словно встала на место последняя деталь пазла. — Спасибо, — сказал он. — Это значит для нас больше, чем вы можете себе представить. Анна улыбнулась: — Думаю, я представляю. Когда звонок завершился, в квартире воцарилась неправдоподобная тишина. — Ну вот, — негромко произнес Илья. — Ну вот, — эхом отозвался Шейн. Они посмотрели друг на друга — посмотрели по-настоящему, — и Шейн снова почувствовал знакомую смесь радости и страха. Это действительно происходило.