Жизнь, которую мы построили

Они встретились на арене, и еще до того, как машина замерла на парковке, Шейн понял: этот разговор окончательно что-то в них надломит. Утро и без того выдалось ужасным. Ни он, ни Илья прошлой ночью не сомкнули глаз. То горе, которое они испытывали сейчас, отличалось от всего, через что им доводилось проходить раньше. Это была не первая их утрата. В самом начале отношений они оплакивали необходимость скрываться. Была горечь от того, что им приходилось прятать свою суть — и вместе, и по отдельности. Илья пережил смерть матери, а позже и отца. Они прощались с командами, где к ним относились не так, как они того заслуживали. Оплакивали потерянную дружбу. Свою прежнюю жизнь, когда та была заперта в четырех стенах больничной палаты. Но сейчас всё было иначе. Это было общее горе — то, что они проживали одновременно и одинаково. Им предстояло стать опорой друг для друга, в то время как каждый пытался справиться с собственными чувствами. Впервые им казалось, что они оплакивают то, что еще даже не успело случиться. Ту жизнь, в которую они только-только начали верить. Теперь она казалась бесконечно далекой. Легко было бы сказать, что они могут попробовать снова — и, скорее всего, так бы оно и было. Но предстоящий разговор ставил под сомнение и эту возможность. В здании было тихо — так редко случалось в разгар сезона. И эта тишина не приносила покоя. Шейн заглушил двигатель и какое-то время просто сидел, положив руки на руль. Его отражение в лобовом стекле казалось чужим. Глаза потускнели, в них застыла какая-то незнакомая печаль. Илья сидел рядом, не отстегивая ремня, и смотрел прямо перед собой. За всю дорогу они почти не разговаривали. Не осталось слов, которые бы не рассыпались на полпути. Шейн потянулся и сжал руку Ильи. Она была холоднее, чем обычно. — Ты готов? — спросил Шейн, хотя оба понимали, что к такому подготовиться невозможно. Илья один раз кивнул: — Давай просто… покончим с этим. Зал заседаний находился в конце тихого коридора на верхнем уровне арены, мимо фотографий в рамках — свидетельств сезонов, которые теперь казались артефактами из другой жизни. Шейн сразу узнал эту комнату. Он сидел за этим столом в начале почти каждого сезона, сколько себя помнил: здесь обсуждались ожидания, распределялись роли лидеров, строились планы. Обычно в этих стенах уютно чувствовал себя оптимизм. Здесь о будущем говорили как о чем-то, что можно подчинить себе, если проявить достаточно дисциплины. Казалось неправильным находиться здесь по такому поводу. Парни предупредили персонал, что им понадобится эта комната, еще в тот день, когда позвонил Росс. Поэтому они не удивились, застав врача внутри. Он стоял, не снимая пальто, пил кофе и смотрел в окно на парковку. Когда дверь за ними закрылась, он обернулся, и то, что он увидел на их лицах, заставило его мгновенно подобраться. Врач, который читает по лицам прежде, чем заглянуть в медицинскую карту. — Вы оба выглядите неважно, — тихо произнес Росс. Шейн чуть не рассмеялся. Какая нелепость. Это было колоссальным преуменьшением. Илья ответил раньше, чем Шейн успел открыть рот: — Вчера мы получили плохие новости. Слова повисли в воздухе тяжелым грузом. — Вы в порядке? Ваша семья? Кто-то… — начал расспрашивать Росс, но тут же осекся. — Простите, это не мое дело. Илья уже сел за стол и, не поднимая глаз, выложил всё как есть: — Этим летом мы ждали ребенка, а вчера узнали, что потеряли его. Шейн почувствовал облегчение от того, что они просто признались в этом. Сегодняшний день и так обещал быть тяжелым, и скрывать ту душевную рану, что кровоточила внутри, было бы выше их сил. Он сел рядом с Ильей, взял его за руку и заметил, что по щеке Ильи уже медленно катится слеза. Это был очень, очень плохой день. — Мне так жаль, парни, — сказал Росс. — С таким грузом… это ужасно. Шейн почувствовал, как перехватило горло. Только в этот момент он осознал, скольких усилий стоило просто принести эту фразу в комнату. Какой неподъемной она осталась даже после того, как была произнесена. — Прости, что вывалили это на тебя, — тихо проговорил Илья. — Нам просто нужно со всем этим покончить, ладно? Росс кивнул: — Вы ничего не «вывалили». Вам нужна минута, прежде чем мы начнем? — Нет, — резко ответил Илья. Стулья казались жестче, чем помнил Шейн. Стол — слишком большим, слишком отполированным, отражающим версию его самого, которую он до сих пор не принимал. Эта комната всегда была про контроль. Планирование. Стратегию. Сегодня же она чертовски напоминала исповедальню. Росс подался вперед, положив руки на стол; его голос звучал ровно, но веско: — Я хочу быть предельно честным с вами с самого начала. Этот разговор и сам по себе был бы непростым. Я понимаю, что сегодня он получается гораздо весомей, чем должен, и мне жаль, что так вышло. Шейн уставился на древесный узор стола и коротко кивнул. — Мы здесь, — сказал он. — Просто… говори как есть. Росс вдохнул, и Шейн кожей почувствовал этот переход от сочувствия к точности. Врач полностью вошел в свою роль. — То, что мы видим сейчас, — это не то же самое, что было в прошлый раз, — произнес Росс. — И я хочу, чтобы вы услышали это прежде всего остального. Шейн вскинул голову. Рука Ильи под столом крепче сжала его ладонь. — Рецидив спустя более чем пять лет ремиссии встречается редко, — продолжил Росс. — Не то чтобы это невозможно, но это нетипично, и мне жаль, что мы здесь оказались. Большинство рецидивов случаются раньше. Если этого не происходит, обычно это означает, что изменения шли медленно и скрытно. Шейну откровенно стало тяжело дышать. Росс не произносил этого слова, но всё было и так ясно. Болезнь вернулась. — Причина, по которой мы это заметили, — сказал Росс, — в том, что Илья прислушался к своему телу и не стал ждать. — Надо же, какой я, блядь, везучий, — пробормотал Илья себе под нос. Шейн повернулся к нему: Илья сидел неподвижно, всё так же отказываясь поднимать глаза. Слезы катились по его лицу, и невозможно было понять, слышит ли он Росса или его мысли всё еще там, на вчерашнем пепелище. Росс пододвинул к ним папку, но Шейн едва взглянул на неё. Цифры для них сейчас ничего не значили. — Мы видим значительное падение показателей Ильи, — сообщил Росс. — Лейкоциты, тромбоциты, гемоглобин. Ситуация еще не критическая, как в первый раз. Но это также нельзя списать на усталость от сезона или на что-то другое. Шейн тяжело сглотнул. Если Росс не собирается говорить это прямо, он его заставит. — Значит… рак вернулся. — Да, — мягко ответил Росс. — Это рак. Но не такой, каким он был прежде. Шейн не был уверен, что на данном этапе эти различия имеют значение. — Это не агрессивное возвращение на поздней стадии, — продолжал Росс. — Мы видим злокачественные клетки, но это самое начало. Считайте, что это не крушение поезда, а небольшой пожар, который нам нужно потушить, пока он не перекинулся дальше. Шейн выпустил воздух, который, сам того не замечая, удерживал в легких. Он посмотрел на Илью — тот всё еще был полностью отстранен от происходящего. Шейн понимал: сегодня ему придется задавать вопросы за двоих. Впрочем, он почти всегда так и делал, но сегодня от этого было как-то особенно одиноко. — Что это значит? — спросил Шейн. — Ну, если по-простому? Росс не колебался ни секунды: — Роз, мне нужно, чтобы ты на меня посмотрел. Тот не шелохнулся. Тогда Росс сменил тактику. Он поднялся, обошел стол и сел рядом с Ильей — точно так же, как, по воспоминаниям Шейна, он делал много лет назад в комнате, очень похожей на эту. Он протянул руку, коснулся предплечья Ильи и продолжил: — Я знаю, это тяжело. Особенно сегодня. Но мне нужно, чтобы ты меня услышал, — настаивал Росс. Илья наконец поднял голову. Его лицо раскраснелось; груз последних двух дней давил на него со страшной силой. — У тебя рак. И ты знаешь, что в моей профессии не принято давать обещания, но я могу пообещать тебе: всё будет хорошо. Это не та же самая битва, которую ты уже однажды выиграл, понимаешь? Илья пристально посмотрел на него и задал единственный вопрос, который его сейчас волновал: — Какой план, Росс? Пожалуйста, на человеческом языке. Росс глубоко вздохнул. — Нам нужно положить тебя в больницу, и чем скорее, тем лучше. Я бы предпочел, чтобы ты вернулся в Монреаль — там команда врачей, которую ты уже знаешь. Прежде чем он успел продолжить, вмешался Шейн: — То есть речь о стационаре? Как в прошлый раз? — Да, это будет стационарная химиотерапия. Немедленно. Но всё будет иначе. Тебе нужно провести там около двух недель. — В прошлый раз ты тоже говорил «пару недель», а я проторчал там почти два месяца, — возразил Илья, впервые за все годы их знакомства выказав недоверие Россу. — Я знаю, — ответил Росс. — Но тогда ты поступил в критическом состоянии. Мы боролись не только с раком. Сейчас нам снова нужно действовать быстро, и нам нужно пристально за тобой наблюдать. Задача в том, чтобы нанести по болезни мощный и ранний удар, чтобы ты мог вернуться к своей жизни. Шейн почувствовал, как внутри него что-то тихо надломилось. Четырнадцать дней в больничной палате. Четырнадцать дней капельниц, анализов и цифр, которые снова будут диктовать им, как жить. Четырнадцать дней вдали от всего, что наконец-то начало казаться стабильным. Шейна подташнивало. Как они снова здесь оказались? Сейчас эти четырнадцать дней казались вечностью. — А сезон? — спросил Шейн прежде, чем успел себя остановить. Росс внимательно посмотрел на него: — Для тебя или для него? Шейн издал звук, который мог бы сойти за смешок, если бы не звучал так надтреснуто. — Ну, за него я отвечу: я, очевидно, остаюсь с ним в Монреале. Черт. Неужели Шейн действительно злился из-за того, что пропускает хоккей? Он прислушался к себе и понял: да. Он злился на всё это сразу. Меньше чем за сутки он потерял ребенка, узнал о возвращении рака и теперь понимал, что они рискуют пустить под откос невероятно успешный сезон. — Я понимаю, это трудно, — сказал Росс. — И у него будет поддержка, если тебе придется уехать, чтобы быть с командой. Шейн почувствовал на себе взгляд Ильи. Почувствовал, как чувство вины уже пытается пустить корни. — Дело не в хоккее, — быстро бросил Шейн, скорее самому себе, чем кому-то еще. — Я это понимаю. Росс кивнул: — Но это нормально — горевать о том, чего это решение тебе стоит. — Я не хочу сегодня говорить о гребаном горе, — огрызнулся Шейн. Росс понял его без слов, но всё равно продолжил: — Что касается сезона Ильи, я надеюсь, что он сможет вернуться в этом году. Илья выглядел сбитым с толку, но это известие завладело его вниманием целиком. — Как? — спросил он. Росс слегка усмехнулся: — Ты сильный, Илья. Ты уже не тот парень, который сражался с раком в прошлый раз. Думаю, при соблюдении всех мер предосторожности и после периода отдыха после лечения мы сможем поработать над тем, чтобы ты вернулся на лед и закончил этот сезон со своей командой. Я верю, что в клубе знают, как о тебе позаботиться — они делают это годами. Сначала нам нужно выгнать рак из твоего тела, а когда мы это сделаем — обсудим всё остальное. Шейн не знал, испытывает ли он облегчение или ярость от того, что Росс вообще смеет такое говорить. Закончить сезон. Эти слова звучали одновременно кощунственно и обнадеживающе. Илья всё еще смотрел на Росса, будто пытаясь примирить человека перед собой с воспоминанием о том враче, который когда-то стоял у подножия его больничной койки и говорил, что он, возможно, никогда больше не выйдет на лед. Шейн наблюдал за тем, как лицо мужа медленно меняется: замешательство уступало место чему-то хрупкому и опасному. Надежде. — Я не понимаю, — тихо сказал Илья. — Ты говоришь, что мне снова нужна химия. И ты думаешь, что я смогу просто… вернуться? Росс кивнул: — Не «просто». Это будет нелегко. И не без риска. Но — да. Я так считаю. Шейн откинулся на спинку стула, запустив руку в волосы. Голова раскалывалась; груз происходящего наконец придавил его окончательно. — Насколько ты в этом уверен? — спросил Шейн. Росс не дрогнул: — Настолько, насколько я могу быть уверен, не соврав вам. Это не гарантия, но сейчас ситуация в корне иная. Шейн снова посмотрел на Илью. Тот притих, резкость исчезла, сменившись каким-то ошеломленным вниманием. Словно он наконец-то начал слышать после долгих часов под водой. — А риск? — спросил Илья. Росс кивнул: — Вот это — предмет серьезного разговора. Нам нужно быть предельно осторожными. Модифицированный режим возвращения. Строжайший мониторинг. Будут условия, не подлежащие обсуждению. — Например? — надавил Шейн. — Никаких лишних поездок. Снова масочный режим в общественных местах. Нам понадобится полное содействие команды и протоколы лиги, которые это поддержат. Шейн медленно выдохнул: — Люди будут болтать. — Будут, — просто ответил Росс. — Они всегда болтают. Снова воцарилась тишина, на сей раз еще более тяжелая. Комната как будто сжалась, стены придвинулись ближе. — И Монреаль, — сказал Шейн. — Ты хочешь, чтобы он был там всё время? — Ну, — подтвердил Росс, — это решать вам. Я бы предпочел, чтобы он был там, где я. У меня есть другие пациенты, к которым мне нужно быть близко. Мы положим его, как только согласуем все детали. В идеале — к концу недели. — Ладно, я поеду с ним, — тут же отрезал Шейн. Илья повернулся к нему — впервые с тех пор, как они вошли в комнату, он посмотрел на мужа по-настоящему. Его глаза были влажными, покрасневшими, но сфокусированными. — Тебе не обязательно, — сказал Илья. — Обязательно, — отчеканил Шейн. Росс молча наблюдал за ними. — Мы можем найти другие варианты, — мягко вставил он. — Я знаю твою роль в команде, Шейн. И знаю, что значит твой уход. Твои родители… Шейн фыркнул, перебивая его: — Я даже не рассматриваю вариант, при котором я не поеду. Это просто значит, что я пропущу несколько игр. Значит, люди будут строить догадки и решат, что знают ситуацию лучше нас. — А если ты останешься? — осторожно спросил Росс. Шейн ответил не сразу. Он подумал о команде и о том, что этот сезон кажется чем-то редким и хрупким. Подумал о Вибе, о раздевалке, об ответственности, которую он несет каждый раз, когда надевает свитер с буквой «А» на груди. А потом он подумал о том, как Илья едва не рухнул в раздевалке несколько дней назад. О том, какой холодной была его рука в машине. О том, как он сидел неподвижно на протяжении почти всей этой встречи, будто у его тела просто не осталось сил справляться со всем этим. — Если я останусь, — наконец произнес Шейн глухим голосом, — я не буду там, где я нужен больше всего. Росс коротко кивнул: — Хорошо. Он видел напряжение на лице Шейна. Оно было очень похоже на гнев — чувство, которое Росс редко видел у него. И, словно прочитав мысли врача, Шейн заговорил снова: — Мы, блядь, только что потеряли ребенка, — внезапно выпалил он. — Вчера. А теперь еще и это. Слова повисли в воздухе — оголенные, без всяких фильтров. Выражение лица Росса снова смягчилось; сквозь профессионализм проступило искреннее сочувствие. — Я знаю. — И теперь мы проходим через это снова, — продолжал Шейн. — Опять. А ты велишь нам думать о протоколах, сезонах и логистике, будто это просто очередная гребаная травма. Росс не перебивал. — Я знаю, что ты просто делаешь свою работу, — сказал Шейн. — Понимаю это. Правда, понимаю. Но я хочу, чтобы ты осознал: всё это кажется абсолютно невозможным. Росс выдержал его взгляд. — Я осознаю, — тихо ответил он. — И я также понимаю, что время для этого выбрано максимально жестокое. Но именно то, что мы поймали это сейчас, дает нам преимущество. Илья пошевелился рядом с ним: — Так что дальше? Росс слегка выпрямился: — Думаю, на этой неделе вам предстоят разговоры, которые необходимо провести. А затем мы начинаем лечение. Будем внимательно следить за состоянием. И будем проживать это день за днем. День за днем. Шейн возненавидел эту фразу еще во время первого раунда борьбы с раком. Ему казалось, что так говорят люди, у которых нет ответов получше. Но теперь, когда внутри него переплелись горе, страх и надежда, это казалось единственным, в чем был хоть какой-то смысл. — Я скоординирую всё по медицинской части, — продолжил Росс. — А вы разберетесь с остальным, когда будете готовы. Шейн медленно кивнул. После этого встреча подошла к концу. Росс отвечал на вопросы, о которых Шейн даже не задумывался, пока они сами не слетали с языка, в то время как Илья сидел рядом в своем оцепенении. Когда они наконец поднялись, чтобы уйти, Шейн снова почувствовал себя опустошенным. В коридоре за дверью зала заседаний Илья остановился. Шейн тут же обернулся к нему: — Эй. Илья тяжело сглотнул. — Мне страшно, — просто сказал он, снова давая волю слезам. Шейн подошел вплотную и прижался своим лбом к его лбу. — Я знаю. Они простояли так еще какое-то время, и тишина пустой арены окутывала их, словно замершее дыхание.

***

Шейн написал Юне сообщение еще до того, как они выехали с парковки арены. «Можно мы заедем?» Ответ пришел почти мгновенно. «Конечно. Мы дома». Ни лишних вопросов, ни колебаний. Одно это сказало Шейну: она уже чувствует, что что-то не так. Юна и Дэвид знали, что вчера должно было быть УЗИ; Шейн легко мог представить, как родители строили самые мрачные догадки, не получив от них вчера ни весточки. То, что они сами не стали звонить, тоже было красноречивым знаком. Дорога через город превратилась в размытое пятно. Шейн едва помнил, как свернул на их улицу, едва осознал, что машина Дэвида уже стоит на подъездной дорожке. Он припарковался, заглушил мотор и просидел так на мгновение дольше, чем нужно, вцепившись в руль, будто тот мог удержать его на месте. — Мы не обязаны вываливать всё сразу, — пробормотал Илья. Шейн кивнул, хотя и понятия не имел, как вообще должен строиться этот разговор. Юна открыла дверь прежде, чем они успели до неё дойти. Она лишь мельком взглянула на них, и её лицо изменилось. Улыбка мгновенно погасла, сменившись чем-то острым и настороженным. За её спиной появился Дэвид; он тут же потянулся к Илье и молча обнял его. — Ох, — тихо выдохнула Юна. — Заходите. Они не успели пройти далеко. Шейн едва успел сбросить пальто, как Юна уже вцепилась в его руки, вглядываясь в лицо, словно пытаясь прочесть на нем невидимые строки. — Так, — мягко сказала она. — Говорите со мной. Шейн сглотнул: — Мы… мы хотели сказать вам лично. Выражение лица Юны смягчилось, в глазах мелькнула робкая радость: — Это…? Она осеклась, но Шейн всё понял. Он один раз кивнул. — Мы потеряли ребенка. Юна охнула, прижав руки ко рту. — Боже мой, — прошептала она, и её глаза мгновенно наполнились слезами. — Идите сюда. В комнате воцарилась тишина. Юна пересекла гостиную и заключила их обоих в объятия, прижимая к себе так крепко, будто хотела физически заслонить их от этой боли. В этот момент плотина внутри Шейна рухнула: горе, которое он сдерживал на арене, наконец выплеснулось наружу. — Мне так жаль, — шептала она, уткнувшись в его волосы. — Мне так, так жаль. Дэвид постоял секунду в оцепенении, а затем тоже подошел, положив ладонь на спину Ильи. — Господи… — едва слышно произнес он. Они стояли так долго, скованные общим безмолвным горем, пока Шейн не заставил себя отстраниться. — Это еще не всё, — хрипло сказал он. Юна замерла. Воздух в комнате мгновенно наэлектризовался, её тело напряглось — это была та самая реакция, которую Шейн знал слишком хорошо. — Что значит «не всё»? — спросила она. Шейн посмотрел на Илью. Тот кивнул. — Можно мы сядем? — попросил Шейн. Они перешли в гостиную и устроились на диване. Юна металась рядом, не в силах успокоиться настолько, чтобы сесть. Шейн открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Он согнулся, спрятав лицо в ладонях — слова застряли в горле. — Рак вернулся, — сказал тогда Илья, медленно поглаживая Шейна по спине. Юна побледнела. Дэвид резко выдохнул: — Нет. — Да, — подтвердил Илья. — Поймали рано. Росс говорит, это… поддается лечению. Но мне нужно ложиться в стационар на химию. Немедленно. Тишина, последовавшая за этим, была еще тяжелее предыдущей. Юна медленно опустилась на стул, будто ноги внезапно отказались её держать. — Как скоро? — На этой неделе, — ответил Шейн, наконец подняв голову. — В Монреале. Дэвид тихо выругался и потер лицо руками. — Ладно. Ладно. Мы можем… Юна уже снова была в движении. — Монреаль, — повторила она, вскакивая на ноги. — На сколько? — Две недели, — сказал Шейн. — Может, чуть дольше. — Значит, ты тоже остаешься там? — Это был не вопрос, а утверждение. — Да. — Хорошо, — отрезала она. — Остальное я беру на себя. Шейн моргнул: — Мам… — Нет, — мягко, но твердо перебила она. — Тебе сейчас не нужно ни о чем думать. Я забронирую билеты. Найду, где вам остановиться, если ты не сможешь быть в палате с ним. Я позвоню брендам, в фонд, всем, кому нужно знать, что ты временно недоступен. Тебе понадобится больше двух недель, чтобы прийти в себя. — Я сам могу это сделать, — машинально возразил Шейн. Она посмотрела на него в упор: — Ты можешь. Но ты не должен. Дэвид кивнул: — Она права. Будь с ним. Мы уладим всё остальное и встретимся с вами там. Юна снова подошла ближе и взяла лицо Ильи в ладони. — Мы поможем вам через это пройти, — тихо сказала она. Глаза Ильи наполнились слезами: — Я не хотел снова вешать это на вас… Юна покачала головой: — Поздно. Ты от нас теперь никуда не денешься. У Ильи вырвался слабый, надтреснутый смешок. Юна повернулась к Шейну, её голос стал нежнее: — Позвони мне, как только узнаешь подробности. Шейн кивнул, чувствуя, как его захлестывает благодарность. — Спасибо. Юна снова обняла его. — Мы уже проходили через это, — прошептала она. — Пройдем и снова. Но на этот раз мы хотя бы знаем, чего ожидать.

***

На следующее утро Илья приехал на каток пораньше. Шейн остался дома: он по уши погряз в логистике, списках вещей и телефонных звонках — таков был его способ не сломаться, когда мир вокруг рушился. Илья знал его слишком хорошо и понимал: Шейн просто избегает разговора с командой, потому что пока не готов его вести. Илья был не против взять эту ношу на себя. Арена уже просыпалась. В бетонных коридорах эхом отдавался низкий гул ледозаливочной машины, воздух был резким и знакомым. Обычно это успокаивало, но сегодня от этого запаха щемило в груди. В кабинете Вибе горел свет. Это немного помогло. Илья постучал один раз и, не дожидаясь ответа, вошел. Вибе оторвался от бумаг и тут же нахмурился: по лицу Ильи было ясно, что добрых вестей ждать не стоит. Тренер поднялся без лишних слов, жестом приглашая Илью сесть. — Что происходит? Что-то случилось, да? — тихо спросил он. Илья кивнул. Голос пока не слушался. Вибе ждал. Илья уважал его именно за это: тренер никогда не торопил людей в их самые черные моменты. Он просто давал им пространство, чтобы они могли решиться и заговорить сами. — Рак вернулся, — наконец произнес Илья. Слова тяжелыми камнями упали в тесном кабинете. Плечи Вибе слегка поникли, будто он получил физический удар. — Нет, — выдохнул он, не веря своим ушам. — Мы обнаружили его на ранней стадии, — быстро добавил Илья. — Всё не так, как в прошлый раз. Но мне нужно уехать на пару недель. В Монреаль. Вибе медленно опустился на стул. Потер лицо рукой, затем снова поднял взгляд — прямой, но затуманенный влагой. — А Шейн? — спросил он. — Он едет со мной, — ответил Илья. — Он… пока не готов к этому разговору. Я сказал ему, что сам поговорю с вами. Вибе коротко кивнул: — Конечно, он едет. Надеюсь, он понимает, что мы ни на секунду не осудим его за это. Он твой муж. Илья посмотрел на тренера, и перед глазами снова пронеслась вся эта кошмарная неделя. Слезы брызнули из глаз. Он не хотел приходить сюда и плакать. Он опустил голову, пытаясь спрятать лицо. — Простите, — прошептал он в собственные колени. Вибе снова встал, обошел стол и присел перед Ильей на корточки. Сначала он просто молчал, положив руку ему на плечо. — Поговори со мной, парень. Я слушаю. Я знаю, тебе сейчас страшно. Илья судорожно вздохнул и продолжил: — У меня сердце разрывается. — Я понимаю. Это сокрушительные новости. Но мы поставим тебя на ноги, и, может быть, ты еще успеешь выйти на лед в этом году. И тогда Илья выпалил всё остальное: — Мы еще и ребенка потеряли на этой неделе. — Блядь, Роз. Это несправедливо, — тихо сказал Вибе. — Всё это — чертовски несправедливо. Илья прерывисто выдохнул: — Да. Это так. — Как вы двое держитесь? То есть, понятно, что хреново. Но можем мы чем-то помочь? — спросил Вибе. Илья задумался. О Шейне, который дома дрожащими руками складывает вещи. О пустом кабинете УЗИ. О зале заседаний, голосе Росса и слове «химия», повисшем в воздухе. — Я даже не знаю, — признался он. — Всё кажется каким-то нереальным. Вибе кивнул: — Ладно. Но что бы вам ни понадобилось — знай, команда всегда за вашей спиной, хорошо? Илья поднял на него взгляд: — Вы справитесь без нас? Вибе ответил без тени сомнения: — Мы справимся лучше, чем просто «нормально». У Ильи вырвался короткий, недоверчивый смешок: — Спасибо…? — Нет, — твердо отрезал Вибе. — Ты построил этот коллектив, который способен вынести тебя на руках через всё это. И если ты хоть на секунду думаешь, что эти парни не будут биться до последнего, зная, почему вас нет рядом, значит, ты знаешь их не так хорошо, как я. Илью захлестнула волна благодарности. — Я хочу вернуться к плей-офф, — тихо сказал он. Взгляд Вибе смягчился: — Значит, это наша цель. Мы тебя дождемся. Они вышли вместе. Раздевалка быстро заполнялась: смех, музыка, привычный гул. Всё выглядело так же, как всегда, и эта обыденность едва не лишила Илью чувств — в груди перехватило дыхание. Вибе один раз хлопнул в ладоши: — Так, мужики! Слушайте сюда. В комнате мгновенно стихли разговоры. — Роз, — сказал Вибе, поворачиваясь к нему. — Твоя очередь. Илья сделал шаг вперед. Какое-то время он просто стоял, чувствуя, как вся тяжесть ситуации давит на плечи. Это были его люди. Его братья. Семья, связь с которой была глубже кровного родства. — Я не знаю, как это делают, — начал Илья. — Поэтому просто скажу как есть. Смех окончательно затих. — Мой рак вернулся, — произнес Илья. — Поймали рано. Мне нужно в Монреаль на лечение. Шейн едет со мной. Нас не будет пару недель. Реакция последовала незамедлительно. Кто-то негромко выругался. Другой игрок резко вскочил, стул с грохотом отлетел назад. Раздевалка наполнилась гулом голосов: «Блядь…», «Нет…», «Мне так жаль, Роз…». Марлоу быстро пересек комнату и сгреб Илью в охапку, обняв так крепко, что перехватило дыхание. Илья, не раздумывая, обхватил его в ответ и разрыдался на плече друга. — Мы с тобой, — глухо сказал Марлоу. — С вами обоими. Илья больше не сдерживал слез. Он даже не пытался их вытирать. Один за другим парни подходили к нему. Никто не пытался давать пустых советов — они просто обнимали его или хлопали по плечу. Когда Илья наконец отстранился, чувствуя, что в груди всё еще тесно, но дышать стало капельку легче, Вибе заговорил снова: — Мы позаботимся о наших капитанах. Будем рвать жилы на льду. И когда они будут готовы вернуться, мы будем ждать их ровно там, где они нас оставили. Илья кивнул; в горле стоял болезненный ком. — Выиграйте для нас пару матчей, — хрипло попросил он. Марлоу вытер свои глаза и усмехнулся: — Для тебя? Всегда.