Жизнь, которую мы построили

Первые пару месяцев пролетели незаметно, и Илья окончательно осознал: он принял верное решение. Его тело чувствовало себя превосходно. Ему больше не приходилось по утрам проводить сеанс самовнушения, прежде чем опустить ноги на пол. Его вечера больше не были заняты поиском баланса между обезболивающими и пакетами со льдом. Он просто наслаждался временем и тем, что мог наблюдать, как Шейн проводит свой последний сезон. Ему чертовски нравилось поддерживать его, находясь по другую сторону раздевалки. Шейну это тоже нравилось. Больше, чем он мог себе представить. Ему было отрадно видеть Илью в покое — в покое, который не казался временным или заслуженным через боль и тяжкий труд. Ему нравилось, что тело Ильи больше не двигалось так, будто постоянно ждало удара. Ему нравилось, что смех теперь давался мужу легче — открытый, беззащитный. Беременность проходила… спокойно. В самом лучшем смысле этого слова. Анна миновала первый триместр, затем второй, с такой стабильностью, которая всё еще казалась чудом. Визиты к врачу превратились в рутину, а не в повод для ужаса. УЗИ стали моментами радости, а не замиранием сердца от страха. Два сердцебиения. Всегда четкие и сильные. Они еще в самом начале решили, что не будут узнавать пол. Шейн спорил с этим ровно сорок пять минут, после чего сдался окончательно. — Я люблю планы, — говорил он, расхаживая по гостиной так, словно от цвета краски в детской зависела судьба вселенной. — Мне нравится быть готовым. Илья улыбался ему с дивана — спокойный и невыносимо невозмутимый. — Ты — профессиональный атлет, который готовится ко всему на свете, — говорил он. — Пусть это будет единственная вещь, которую ты не контролируешь. Шейн стонал: — Мне нужно знать, строю ли я два крошечных гардероба или… — …мы миллионеры, Холландер, — мягко перебивал его Илья. — Мы ничего не строим. Если тебе так уж приспичит покрасить детскую в розовый или голубой, мы наймем кого-нибудь, кто сделает это за одну ночь. Шейн переставал ходить из угла в угол: — Дело не в этом. — Немного и в этом тоже, — отвечал Илья с усмешкой. — Позволь себе удивиться. Шейн пытался. Честно пытался. Декабрь пришел со снегом и мягкостью; город нарядился в огни и венки, словно стараясь быть к ним ласковым. Регулярный чемпионат шел своим чередом, и Шейн остро осознавал, что каждая игра приближает его к концу того образа жизни, который он знал всю свою взрослую жизнь. Он чувствовал себя сильным. Собранным. Готовым. Но его мысли уже не всегда были заняты хоккеем. Они были заняты графиками. Сроками. Больничными сумками, которые уже трижды были наполовину собраны и перепакованы. Он думал о том, что может находиться в самом разгаре матча, когда вся его жизнь изменится после одного телефонного звонка. Что в точности и произошло. Телефон зажужжал на скамейке запасных в середине второго периода. Конечно, аппарат был не у него. Шейн доверил его одному из тренеров, взяв с того обещание, что он будет следить в оба и не пропустит звонок. Сам Шейн был полностью в игре: отслеживал прорыв, мышцы ног горели, мозг сузился до размеров льда, углов обстрела и инстинктов. И только когда прозвучал свисток и он вернулся на скамейку, его похлопали по плечу. В животе всё похолодело. Он даже не стал ждать слов тренера. Шейн рванул в подтрибунный туннель, сердце уже заходилось в груди; он на ходу одной рукой стягивал шлем, отвечая на звонок. — Да? — Шейн, — голос Ильи был запыхавшимся, но контролируемым. — Пора. Всё вокруг словно замерло. — Как… — начал он, но осекся. — Как давно? — Процесс идет быстро, — сказал Илья. — Анна спокойна. Кэсси с ней. Они сейчас едут в больницу. Заезжай за мной, и поедем вместе. — Выезжаю, — немедленно бросил Шейн. Всё, что было после, Шейн помнил смутно. Просто звук коньков по резиновому покрытию. Спешка, с которой он дрожащими руками натягивал цивильную одежду. Кто-то хлопнул его по плечу. Голос Вибе, спокойный и теплый: «Иди. Мы справимся». Дорога казалась нереальной. Снег размазывался по лобовому стеклу, уличные фонари сливались в золотисто-белые полосы. Нога Шейна бесконтрольно дергалась, пальцы мертвой хваткой вцепились в руль, пока он прокручивал в голове всё, что они планировали, и всё, чего не учли. — Ты как? — тихо спросил Илья с пассажирского сиденья. Шейн издал резкий, прерывистый смешок: — Никак. Илья потянулся к нему, положив руку на бедро Шейна. — Они готовы, — сказал Илья. — Мы готовы. Шейн тяжело сглотнул: — Я не чувствую себя готовым. Илья мягко улыбнулся: — Наши родители тоже не чувствовали. Это почти выбило почву у него из-под ног. Больница выросла перед ними, окна светились на фоне темного зимнего неба. Шейн слишком быстро въехал на парковку, шины хрустнули по снегу; сердце колотилось так, будто он только что вышел на овертайм. Они шли внутрь молча. Двери разъехались с мягким механическим вздохом, их окатило теплом, а запах чистого воздуха и кофе осел в легких Шейна, как привычная мышечная память. Снова это место. Но не так, как раньше. На этот раз они пришли сюда не бороться. Они пришли сюда встречать кого-то. Двоих «кого-то». Шейн потянулся за рукой Ильи, когда они регистрировались, крепко переплетая пальцы. — Я люблю тебя, — внезапно сказал Шейн, порывисто, словно это нужно было произнести именно сейчас. Илья сжал его руку в ответ: — Я знаю. Они пошли за медсестрой по коридору, мимо дверей, приглушенных голосов и далекого писка мониторов. Пульс Шейна гулко отдавался в ушах. Началось. Часы тянулись совсем не так, как ожидал Шейн. Они не неслись вскачь, не размывались и не складывались в четкую последовательность моментов, как обычно описывают люди. Они растягивались. Изгибались. Схлопывались сами в себе. Время стало чем-то, что измерялось схватками, осмотрами и чашками паршивого кофе, остывающего на подоконниках. Анна была спокойна. Это поразило Шейна больше всего. Она дышала каждую схватку с сосредоточенностью, граничащей с медитацией. Кэсси была рядом, как якорь: твердые руки, нежный голос, взгляд, ни на секунду не отрывающийся от её лица. Медсестры приходили и уходили. Мониторы гудели. Комната наполнилась той странной смесью напряжения и тишины. Шейн метался. Он пытался держать себя в руках, но не мог. Он вскакивал, когда нужно было сидеть. Задавал вопросы, на которые уже получил ответы. Проверял время и тут же делал вид, что не смотрел на часы. Илья держался ближе к кровати: одна его рука легко лежала на поручне, а другой он время от времени тянулся к Анне, когда та слишком сильно сжимала пальцы Кэсси и ей нужно было куда-то еще выплеснуть это давление. — Извините, — прошептала Анна в какой-то момент, задыхаясь. — Не извиняйся, — немедленно отозвался Илья. — Ты всё делаешь правильно. Она улыбнулась ему — едва заметно, но искренне — и кивнула, словно поверила его словам. Первые несколько часов прошли в сдержанном оптимизме. Прогресс был медленным, но верным. Медсестры заверяли их, что это нормально. С близнецами часто уходит больше времени. У тел свои графики. Шейн цеплялся за эти слова, как за спасательный круг, молча повторяя их каждый раз, когда в груди становилось тесно. К десятому часу Анна была истощена. Это не было драматичным изнеможением. Никакой паники. Просто глубокая, честная усталость. Та самая, от которой голос становится глухим, а движения — мягкими. Та самая, которую Илья знал слишком хорошо. Кэсси убирала волосы с её лица, шептала слова поддержки, целовала в висок. — Всё хорошо, — повторяла она. — Ты такая молодец. К двенадцатому часу атмосфера в палате изменилась. Вошла врач и заговорила тихо, осторожно. Прогресс замедлился настолько, что это стало иметь значение. Они меняли позы. Давали еще время. Анна кивала, решительная, готовая пробовать что угодно. Шейн стоял в ногах кровати, сцепив руки так крепко, что пальцы заболели. Илья один раз поймал его взгляд и едва заметно кивнул. «Я вижу тебя». К четырнадцатому часу Анну била дрожь. Кэсси тоже. Врач вернулась. На этот раз она присела. — Мы не видим того прогресса, на который рассчитывали, — мягко сказала она. — И мы не хотим насиловать ваш организм сверх того, к чему он готов. Анна на мгновение закрыла глаза, принимая это. Кэсси прижалась лбом к её лбу, шепча что-то личное. — Кесарево сечение, — продолжила врач. — Это самый безопасный следующий шаг. В этом не было драмы или паники. В этих стенах это воспринималось как нечто нормальное, что врачи успешно делают каждый день. — Хорошо, — тихо сказала Анна. — Хорошо. Обстановка снова сменилась — теперь всё стало эффективно, целеустремленно. Медсестры двигались с тихой уверенностью. Появились бумаги. Были даны разъяснения. Шейн чувствовал себя так, словно наблюдает за миром из-под воды, где всё слегка искажено. — В операционную могут пройти два человека, — сказала медсестра, переводя взгляд с одного на другого. Шейн не колебался. — Илья, — выговорил он сразу. — И Кэсси. Все на него посмотрели. Илья резко обернулся: — Шейн… — Ты нужен ей, — сказал Шейн. Его голос звучал ровно, несмотря на то, что внутри у него, казалось, всё рушилось. — Вы оба. Я могу подождать. Глаза Кэсси мгновенно наполнились слезами. — Ты уверен? — спросила она, уже зная ответ. Шейн кивнул: — Это ваш момент тоже. Я встречусь с ними, когда они будут здесь. Анна протянула руку и крепко сжала ладонь Шейна. — Спасибо, — сказала она, и слезы теперь катились по ее щекам свободно. — Спасибо. Шейн сжал ее руку в ответ, но горло сдавило так сильно, что он не смог ответить. Анну увезли. Илья и Кэсси, продезинфицированные, в халатах, скрылись за дверями. Шейн прошел по коридору и занял место в маленькой зоне ожидания напротив операционной. Он опустился на стул, уперся локтями в колени и опустил голову. Подошла медсестра, присела рядом, положила руку ему на плечо. Она начала объяснять, что, вероятно, происходит там, шаг за шагом, будто видела это тысячи раз. Это принесло ему некоторое облегчение. Это была самая тяжелая часть. Минуты казались часами. Шейн смотрел в пол, потом на стену, потом на свои руки. Он попытался помолиться, а потом усмехнулся сам себе: он даже не знал, о чем просить. Он отправил Юне и Дэвиду одно слово — «скоро» — и больше не нашел в себе сил писать что-либо еще. Мимо прошла другая медсестра, предложила воды. Он даже не помнил, как ее выпил. За закрытыми дверями, там, где он не мог ничего видеть, Илья стоял — в стерильном халате и маске, охваченный таким ужасом, который Шейну был слишком хорошо знаком. Илья наблюдал, как тело раскрывается, чтобы принести в мир нечто новое, наблюдал, как наука, мастерство и доверие пересекаются самым глубоким из возможных способов. Илья тихо заплакал, когда воздух прорезал первый звук. Слезы катились за маской, а маленький, возмущенный крик заполнил комнату. Затем еще один. Два крика. Две крошечные жизни заявили о себе. У Ильи подкосились ноги. Он прижал руки в перчатках к лицу, дыхание перехватило. Он был ошеломлен этим звуком — доказательством того, что они здесь, что они живы, что вселенная сдержала свое негласное обещание. Снаружи Шейн услышал это через дверь. Один крик. Затем другой. И всё. Он сломался. Он согнулся, закрыв лицо руками, плечи затряслись — облегчение, любовь и неверие накрыли его одновременно. Он смеялся и рыдал одновременно, совершенно раздавленный, сидя на пластиковом стуле в больничном коридоре за две недели до Рождества. Они здесь. Наконец-то они здесь. Илья не помнил, как двигался. В один момент он стоит там, руки дрожат, дыхание слишком частое под маской, а в следующий — он уже снова рядом с Анной. Мир сузился до одного лишь ее лица: бледного, влажного от пота, глаза затуманены, но ясны. — Ты справилась, — тихо говорит он, склонившись так близко, чтобы она могла его слышать. — Ты такая молодец, господи. Анна издает звук, который наполовину смех, наполовину всхлип: — Я справилась не одна. Вы были рядом. Вы оба. Кэсси целует Анну в волосы, шепча слова утешения, ее собственные руки дрожат — адреналину больше некуда деваться. Медсестры эффективно суетятся вокруг, голоса тихие и спокойные, проверяют показатели, шепчут цифры, которые для Ильи сейчас значат всё и одновременно ничего. — Оба дышат прекрасно, — говорит одна из медсестер. — Крепкие. Розовые. В реанимацию не нужно. Илья закрывает глаза на короткое, безмолвное мгновение. Благодарность накрывает его так сильно, что почти причиняет боль. — Спасибо, — говорит он автоматически — всем и никому конкретно. Медсестрам. Врачам. Телу Анны за то, что выносило нечто столь драгоценное, не требуя ничего взамен. Пока детей осматривают, взвешивают, пеленают и суетятся над ними, Илья остается у изголовья Анны, его присутствие — осознанное и успокаивающее. Он держит ее за руку, когда Кэсси нужно на секунду перевести дыхание. Он осторожными пальцами убирает влажные волосы с виска Анны. — Тебе не нужно о них беспокоиться, — говорит он ей тихо. — С ними всё в порядке. Мы их держим. Анна кивает, слезы стекают в волосы. — Я знаю, — шепчет она. — Я доверяю вам. Медсестра бросает на него взгляд: — Хотите узнать…? — Нет, — мягко, но твердо говорит Илья. — Пожалуйста. Еще не сейчас. Она улыбается: — Разумеется. Он не хочет этого момента без Шейна. Не этой части. Не первой настоящей встречи. Одна из медсестер подходит к нему, баюкая на руках нечто невероятно маленькое, завернутое в белое одеяло. Сверток слегка шевелится, раздается мягкий звук — не крик, просто выдох, прокладывающий себе путь наружу. — Папа? — тихо спрашивает медсестра. Это слово выбивает воздух из его легких. — Да, — голос Ильи дрожит. — Да. Она вкладывает ребенка ему в руки, и мир переворачивается. Вес почти неощутим, но он кажется таким тяжелым и хрупким. Ребенок устраивается на его груди так, словно всегда там и был — теплый, беззащитный, настоящий. Илья инстинктивно обхватывает его, склонив голову, прижавшись лбом почти вплотную. — Боже, — выдыхает он. Напротив него Кэсси передают другого ребенка. Ее руки тверже, чем она ожидала, слезы свободно текут по лицу, пока она смеется сквозь них. — Они идеальные, — шепчет Кэсси. — Они просто идеальные. Анна смотрит на них обоих, глаза сияют от переплетения усталости и радости. — Посмотрите на вас, — тихо говорит она. — Посмотрите на всех вас. Их начинают осторожно перекладывать, готовясь перевезти Анну в палату восстановления. Илья остается рядом, идя вдоль кровати, ребенок всё так же надежно прижат к нему. Кэсси делает то же с другой стороны, и вместе они образуют тихий, оберегающий коридор вокруг Анны. В палате, когда Анну устраивают поудобнее, Кэсси смотрит на Илью: — Иди за ним, — нежно говорит она. — Он ждет. Анна тут же кивает: — Пожалуйста. Иди. Со мной всё хорошо. — Она слабо улыбается. — Я с ней. Илья колеблется полсекунды — инстинкт оставаться сильным всё еще в нем, — но Анна сжимает его пальцы: — Иди, будь папой. Мы будем здесь. Они вместе выходят в коридор. Шейн там. Он выглядит разрушенным в самом прекрасном смысле этого слова — глаза красные, лицо влажное, руки дрожат, словно он не совсем верит в твердую землю под ногами. Когда он видит их, когда видит сверток в руках Ильи и такой же — в руках Кэсси, его дыхание срывается в звук, похожий на всхлип. Кэсси делает шаг вперед первой. Она вкладывает ребенка в руки Шейна с такой бережностью, которая кажется ритуальной. — Поздравляю, — тихо говорит она. — Папочка. Шейн издает надломленный смешок, глядя вниз, боясь моргнуть: — Ну, привет, — шепчет он. — Привет. Илья подходит ближе, плечом к плечу со Шейном, сердце переполняет так, что кружится голова. Они возвращаются к Анне вместе; в комнате тихо, почти свято. Шейн медленно подходит к кровати, они оба наклоняются — осторожно и с благоговением. Анна тянется, насколько может, и они подносят детей ближе, позволяя ей коснуться губами каждого крошечного лба — мягко, долго, с огромной любовью. — Приятно познакомиться, мои соседи по животу, — шепчет Анна, улыбаясь сквозь слезы. — Я знаю вас уже давно. Она поднимает взгляд на Шейна и Илью, глаза ясные, несмотря на нахлынувшие эмоции. — У вас самые лучшие папы, — твердо говорит она. — Я это знаю. Илья кивает, горло сжато так, что слов не остается. — Спасибо, — выдавливает он. — За всё. Анна улыбается, уставшая и сияющая: — Идите, — повторяет она нежно. — Идите, будьте семьей. Илья целует её руку в последний раз, прежде чем повернуться к Шейну — ребенок теплый и живой у него на груди, этот вес держит его на Земле так, как ничто другое никогда не было способным. Они выходят вместе. Медсестра проводит их по тихому коридору; ее голос звучит приглушенно, словно она понимает, что с этим моментом нужно обращаться бережно. — Эта палата ваша, — говорит она, толкая дверь плечом. — А теперь мне нужно, чтобы вы оба сняли футболки. Илья недоуменно моргает, переводит взгляд на себя, затем на Шейна. — Ну, — произносит он невозмутимо, — события развиваются стремительно. Шейн издает прерывистый смешок, который вымывает остатки напряжения из груди. — Ты слышал её, — говорит он. — Приказ есть приказ. Медсестра улыбается, совершенно невозмутимая: — Контакт «кожа к коже» — это лучшее, что вы можете для них сейчас сделать. Это поможет им стабилизировать температуру тела и дыхание. — А, — Илья серьезно кивает. — Это для детей. — Для детей, — эхом отзывается Шейн, уже стягивая футболку через голову. Илья следует его примеру, снимая больничный халат — медленнее, осторожничая со свертком в руках. Он мельком глядит на крошечное личико у себя на груди, затем снова на медсестру. — Просто уточняю, — говорит он. — Вы всех отцов об этом просите, да? Она смеется: — Да, Розанов. Ты не такой уж особенный. Они садятся вместе на больничную койку, соприкасаясь коленями и плечами, удобно откинувшись на подушки. Медсестра помогает им правильно устроить младенцев: один пристроился на голой груди Шейна, другой уютно устроился в ямке под ключицей Ильи. Это было похоже на рай. В комнате воцаряется тишина. Медсестра из операционной — теперь уже знакомая, ставшая почти частью их истории — задерживается на мгновение, поправляя одеяла и улыбаясь. У самой двери она притормаживает. — О, — бросает она как бы невзначай, хотя эти слова сейчас изменят всё. — На ваших браслетах должно быть написано, кто у вас. Там будет «Мальчик» или «Девочка Холландер». У Шейна перехватывает дыхание. Илья смотрит на свое запястье, затем снова на нее, с недоверием. — Холландер? — повторяет он. — Только Холландер? Медсестра ухмыляется: — Полагаю, вам следовало самим заполнить документы. Илья негромко фыркает: — Ненавижу бумажную работу. Шейн осторожно толкает его плечом: — Ты буквально держишь в руках двух прекрасных человечков. Переживешь. Медсестра одаривает их последним теплым взглядом. — Не торопитесь. Мы сейчас подготовим бутылочки и скоро вернемся, — говорит она и выскальзывает из палаты, прикрыв за собой дверь. Последовавшая за этим тишина не похожа ни на одну, что они знали раньше. Она была наполненной. Руки Шейна слегка дрожат, когда он тянется к своему браслету. Илья наблюдает за ним, сердце колотится; ему почему-то кажется, что даже этот момент может оказаться хрупким, если они поспешат. — Ты готов? — шепчет Шейн. Илья кидает: — Вместе. Они смотрят вниз, на крошечные запястья, покоящиеся у них на груди. Два одинаковых ремешка. Два ответа, которых они ждали долгие месяцы. Шейн читает первым. А затем он смеется — мягкий, полный неверия звук, который на середине переходит в рыдание. — О боже, — выдыхает он. У Ильи перед глазами всё плывет, когда он читает свою надпись. — Девочки, — шепчет он. — У нас… девочки. Близняшки. Идеальные. Они инстинктивно прижимаются друг к другу, соприкасаясь лбами; слезы теперь текут свободно, пока эта истина проникает в саму суть их существа. Это не воображение. Это не заемная радость. Это их радость. Малышки слегка шевелятся, каждая издает негромкий, возмущенный звук; темные ресницы подрагивают на пухлых щечках. У обеих уже густые темные волосы, мягкие и непослушные, слегка вьющиеся на затылке. Лица круглые, щеки розовые и мягкие, губы поджаты так, словно они вечно готовы на что-то пожаловаться. Длинные пальчики сжимаются и разжимаются на голой коже, ноготки невероятно маленькие, ручки уже что-то ищут. — Они похожи на тебя, — шепчет Илья с благоговением. — Посмотри на эти волосы. Шейн едва заметно качает головой: — Мне всё равно. Одна из девочек потягивается, вытягивая крошечную ручку, растопырив пальцы, прежде чем снова замереть на груди Шейна. Другая зарывается поглубже в Илью — теплая, осязаемая, ее дыхание ровное и спокойное. Илья нежно прижимается губами к ее макушке. — Вот это, — бормочет он охрипшим голосом, но с улыбкой, — именно та жизнь, которую я хотел. Шейн кивает, не в силах говорить, не отрывая взгляда от ребенка, прильнувшего к нему. Сердце наконец — наконец-то — обрело покой. Две их маленькие дочки и всё, за что они боролись, прямо здесь, между ними. Следующее утро наступило мягко. Свет, пробивающийся сквозь жалюзи, был бледным и прощающим; он падал на белые одеяла и темные головки двух крошечных младенцев. Одна спит на голой груди Шейна, ее вес ощущается теплым и успокаивающим. Другая свернулась под боком у Ильи, вцепившись длинными пальчиками в его футболку, словно точно знает, где ее место. Они уже достаточно проснулись, чтобы всё это казалось реальным. — Так, — шепчет Шейн, глядя на ребенка, который мерно дышит у него на груди. — Нам, наверное, стоит дать им имена. Илья неопределенно хмыкает: — Они пережили ночь без имен. — Имена им всё равно нужны, — тихо говорит Шейн. Малышка на его груди возится, издает тихий, обиженный звук. Шейн инстинктивно замирает, защитным жестом прижимая ладонь к ее спинке. — Ладно, — шепчет он. — Окей, я тебя услышал. Илья наблюдает за ним с нескрываемой нежностью. — Ты уже ведешь переговоры с однодневным человеком, — говорит он. Шейн выдыхает: — Я просто не хочу ничего испортить. Илья слегка меняет положение, стараясь не разбудить девочку под боком. — Мы испортим много чего, — мягко произносит он. — Но имена в этот список не войдут. Шейн сглатывает. Спустя мгновение он спрашивает: — Ты… хочешь русские имена? Илья моргает: — Что? — Для них, — быстро поясняет Шейн. — Я просто не хотел решать за тебя. Вдруг есть имена, которые ты любишь. Или которые важны для тебя. Семейные имена. Илья долго и внимательно смотрит на него, а затем тихо смеется. — Шейн, — говорит он с недоверием, — мне плевать, будут ли у них русские имена. Шейн фыркает против воли. — Я просто хочу имена, которые мы оба полюбим, — продолжает Илья тише. — Имена, которые им подойдут. Что-то в Шейне отпускает. — Коттедж, — произносит он тогда. Илья тут же кивает: — А что с ним? — Имена, которые напоминают о нем, — продолжает Шейн. — Тихие утра. Вода. Деревья. Место, где всё наконец-то замедлилось. — Ладно, и какие же? — спрашивает Илья. Они сидят так какое-то время, дыша в унисон, позволяя этой мысли устояться. Шейн колеблется. — Есть одно, к которому я постоянно возвращаюсь. Илья вскидывает бровь: — Кто бы сомневался. — Рен. Илья моргает: — Рен? — Да. Он склоняет голову набок: — А что такое «Рен»? Шейн улыбается: — Это птица. Крапивник. — Птица, ах да, ну конечно, — повторяет Илья. — Маленькая, — добавляет Шейн. — Стойкая. Тихая. Они переживают зимы. И около коттеджа они повсюду. Илья медленно кивает. — Ладно, — говорит он. — Мне нравится. — Он смотрит на крошечную девочку рядом с собой и улыбается. — Я в восторге. Шейн чувствует, как в груди наконец что-то разжимается. — Но, — задумчиво продолжает Илья, — как назовем вторую? Шейн открывает рот, но замолкает. Илья прищуривается: — Рен и кто? Лун (Loon)? — спрашивает он совершенно серьезно. — Мы назовем её в честь этой дурацкой канадской птицы-волка?! Шейн разражается внезапным смехом, который переходит в приглушенное фырканье: — Гагара — это не птица-волк. — Орет она именно так, — настаивает Илья. — Очень агрессивно. — Никаких Гагар, — обещает Шейн. — Клянусь. Илья снова хмыкает, его взгляд скользит к малышке, прильнувшей к его боку. — Джун, — говорит он внезапно. Шейн замирает: — Июнь? — Конец сезона, — тихо произносит Илья. — Время, когда мы всегда уезжали в коттедж. Наше любимое время. Это имя ложится идеально. Тепло. Правильно. — Джун Ирина, — говорит Шейн. Илья кивает: — Да. Они смотрят друг на друга, и что-то окончательно встает на свои места. — Итак, — нежно произносит Илья. — Рен Юна Холландер. И Джун Ирина Холландер. Шейн сглатывает. Затем осторожно добавляет: — Холландер-Розанов. Илья смотрит на него: — Нет. Шейн хмурится: — Нет? — Моя мать так и не взяла фамилию отца, — мягко говорит Илья. — Розанов — это не та фамилия, которую обязательно нести дальше. Шейн открывает рот, чтобы возразить, но Илья продолжает. — И еще, — добавляет он тише. — Я подумал, что, может быть, тоже возьму твою. Шейн цепенеет: — Ты… что? Илья улыбается, едва заметно, но искренне: — На льду нам не нужны были два Холландера, — говорит он. — Я бы не хотел, чтобы меня путали с тем, кто помедленнее. Шейн издает слабый смешок: — Эй! — Но я закончил карьеру, — продолжает Илья. — И для меня будет честью носить твою фамилию. Вместе с нашими дочерьми. У Шейна щиплет глаза. — Рен Юна Холландер, — тихо произносит Илья. — Джун Ирина Холландер. Он смотрит на младенцев между ними: — Теперь мы дома. Шейн кивает, не в силах вымолвить ни слова.