Жизнь, которую мы построили

Дорога домой казалась нереальной. Заднее сиденье превратилось в самое важное место во вселенной; зеркала были настроены так, чтобы Шейн мог бросать туда взгляд каждые несколько секунд, даже не осознавая этого. Илья замечал это каждый раз, но не поддразнивал его. Он просто протягивал руку и клал ладонь на бедро Шейна, «возвращая» его и напоминая: всё это по-настоящему. Они и правда это сделали. Когда они заехали на дорожку перед домом, тот уже вовсю жил своей жизнью. Горел свет. Входная дверь была распахнута. Их ждали. Первой Шейн увидел Юну — она стояла на крыльце, сцепив руки перед собой, словно боялась к чему-либо прикоснуться. Рядом стоял Дэвид; его плечи были напряжены, а глаза уже блестели от слез. Позади них маячили Марлоу и Светлана, изо всех сил стараясь не выглядеть слишком навязчивыми. Как только Шейн заглушил мотор, Юна прижала ладонь ко рту. — Ох, — выдохнула она. — Боже мой. Илья тихо рассмеялся, выбираясь из машины. — Осторожнее, — сказал он. — Они очень маленькие. Каждый из парней занес в дом по автокреслу; все остальные пытались хоть краем глаза заглянуть внутрь прямо на ходу, но девочки были укутаны в теплые флисовые чехлы, защищающие лица от кусачего мороза канадской зимы. Они поставили переноски и огляделись. В их отсутствие дом преобразился. В углу стояла нарядная рождественская елка, по перилам лестницы вились гирлянды, а на окнах сияли огоньки. — Мам, ты украсила дом? — спросил Шейн, отстегивая одну из своих новых самых любимых людей в мире. — Ну, мне же нужно было чем-то занять время. И эти крошки заслуживают самого красивого первого Рождества, — сказала Юна, подходя, чтобы обнять сына. Она так гордилась тем, каким мужчиной он стал, и ей не терпелось увидеть его в роли отца. Первым вперед шагнул Дэвид — с такой нерешительностью, какой Шейн никогда раньше у него не видел. — Можно мне…? — спросил он, и голос его сорвался прежде, чем он закончил фразу. Шейн осторожно вынул одного ребенка из кресла. — Да, — мягко ответил он. — Да, конечно. Руки Дэвида дрожали, когда он принимал её, баюкая так, словно она могла исчезнуть, если прижать слишком сильно. Он долго смотрел ей в лицо, а затем его дыхание судорожно перехватило. — Это Джун. Джун Ирина Холландер, — сказал Шейн, проверяя крошечное пятнышко лака на её ноготке. Белый — для Рен, черный — для Джун. Эта мелочь уже успела вызвать спор с Ильей, который требовал цвета «посимпатичнее». — Мои девочки, — прошептал Дэвид, и слезы потекли ручьем. — Мои внучки. У Шейна в груди словно что-то надломилось от этих слов. Следующей подошла Юна, всё еще ошеломленная, не сводя глаз со второй переноски. — Можно мне подержать её? — спросила она почти шепотом. Илья бережно поднял малышку и вложил в руки Юны. — Эту зовут Рен, — сказал он. — Рен Юна Холландер. Юна замерла. — Что? — прошептала она. Илья улыбнулся — мягко и уверенно: — Мы назвали её в твою честь. Юна посмотрела на крошечное личико, прижатое к её свитеру, затем снова на них, её глаза были влажными. — Вы не должны были… — Мы хотели, — тихо сказал Шейн. — Для обеих. Юна не выдержала. Она издала звук, нечто среднее между смехом и рыданием, и притянула Рен ближе, запечатлев осторожные поцелуи на её макушке. — У меня даже слов нет, — сказала она. — Я никогда… я этого не заслуживаю. — Ты заслуживаешь всего, — просто ответил Илья. Позади них громко откашлялся Марлоу. — Так, — сказал он. — Я был терпелив. Дайте мне кто-нибудь ребенка, пока я не взорвался. Дэвид рассмеялся; зная, что впереди у него годы чудесных моментов с этими девочками, он с радостью уступил Марлоу. Дэвид подошел к нему, медленно передавая крошечный сверток. Марлоу не сплоховал. Ни капельки. Он подхватил её с легкой уверенностью, устроил на сгибе локтя, поправил головку не глядя и начал мерно покачиваться — словно сработала мышечная память. Все уставились на него. Светлана прищурилась: — Почему ты выглядишь так, будто делал это раньше? У тебя есть тайный ребенок? Много тайных детей? Марлоу пожал плечами: — Семь. — Семь детей?! — воскликнул Шейн. — Нет, идиот. Семь младших братьев и сестер, — небрежно бросил Марлоу. — Я фактически был нянькой с проживанием с десяти лет. Илья уставился на него: — Ты никогда об этом не упоминал. — Ты никогда не спрашивал, — парировал Марлоу. — К тому же, я не думал, что это важная информация. Светлана долго смотрела на него, и что-то мягкое, беззащитное проступило сквозь её обычную резкость. Затем она покачала головой и без колебаний произнесла: — Боже, я люблю тебя. В комнате воцарилась тишина. Марлоу резко поднял голову: — Ты… что? Она пожала плечами, как будто это было очевидно: — Я люблю тебя. Марлоу моргнул раз, другой. Затем улыбнулся — медленно, ошеломленно, искренне. — Да, — тихо сказал он. — Я тоже тебя люблю. Шейн встретился взглядом с Ильей; они обменялись понимающими улыбками — это был именно тот хаос, вокруг которого они каким-то образом выстроили свою жизнь. Позже, когда все немного угомонились — пальто были отброшены, младенцы осторожно переходили из рук в руки — Марлоу упомянул об этом так, словно в этом не было ничего особенного. — Я закончил, — сказал он, поправляя Джун на руках. — Тихо. Без речей. Без камер. Илья фыркнул: — Ну еще бы. Марлоу ухмыльнулся: — Решил, что ты уже исчерпал лимит на драматичные уходы из «Кентавров». Светлана закатила глаза. — Мы остаемся, — добавила она. — Неподалеку. Мы еще во всем разбираемся, но хотим быть здесь. Ради девочек. Ради вас. Илья кивнул, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Это очень много значит. К концу вечера Шейн наблюдал, как Юна тихонько покачивает Рен, а Дэвид сидит рядом, покровительственно положив руку ей на спину. Он смотрел, как Марлоу вышагивает по гостиной с Джун, будто занимался этим всю жизнь, и как Светлана следит за ними потеплевшим взглядом. Вот оно. Это и есть их жизнь.

***

Месяц спустя арена снова казалась знакомой. Но не так, как в те времена, когда она полностью владела им, а скорее как место, которое бережно и аккуратно вернули в его жизнь. Илья стоял в дверях раздевалки, засунув руки в карманы пальто, и слушал, как шум толпы накрывает его волной. Жизнь продолжалась. Позади него Шейн привычным жестом поправил ремень переноски; близнецы, укутанные и сонные, забавно смотрелись в своих крошечных вязаных шапочках, натянутых до самых бровей, из-под которых выбивались темные волосы, никак не желавшие лежать ровно. Илья невольно улыбнулся. Отцовство далось ему так естественно, что это удивило всех, кроме, пожалуй, Шейна. Он вжился в эту роль так же легко, как срабатывает мышечная память — инстинктивно, с долей игры и бесконечным терпением. Именно это позволило Шейну вернуться на лед вскоре после их рождения. Шейну это было нужно. Последний год. Последний рывок. И Илья доверял ему настолько, чтобы отпустить. В раздевалке их заметили мгновенно. — Охренеть! — Это они? — Да ладно! Вибе вскочил через секунду и уже спешил к ним, на его лице сияла широкая, почти благоговейная улыбка. — Вы всё-таки их привели, — сказал он, и голос его дрогнул. — Не думал, что мы познакомимся так скоро. Илья легко пожал плечами: — Они хотели увидеть и другие лица, кроме моего. Чтобы они знали: не все в этом мире такие красавцы, как их папа. Это вызвало взрыв смеха, но шум быстро утих, когда Вибе наклонился ближе, не сводя глаз с двух крошечных лиц, прильнувших друг к другу. — Можно? — спросил он, уже протягивая руки так осторожно, словно боялся сломать что-то бесценное. Шейн кивнул: — Да. Но только сидя. Шейн-защитник в своем репертуаре. Вибе не стал спорить. Он тут же сел, подчеркнуто бережно принимая обеих девочек; он баюкал их так, будто ждал этого момента всю свою жизнь. Его дыхание почти сразу перехватило. — Господи, — пробормотал он. — Роз… я… — Он замолчал, откашлялся и снова улыбнулся. — Мне нужно фото. Нет, серьезно. Сфотографируйте нас кто-нибудь. Для меня это честь. Я уверен, что держу в руках будущее женской хоккейной лиги. Игроки столпились вокруг них; голоса звучали тихо и тепло — Илья еще никогда не видел их такими мягкими. Шум в комнате изменился — он всё еще был живым и громким, но стал каким-то иным. Покровительственным. Любовь была повсюду. Кто-то свистнул из другого конца комнаты: — Не буду врать, Холландеру буква «К» идет меньше, Роз! Мы скучаем! Шейн глянул на свою грудь и ухмыльнулся: — Отвали. Илья тихо рассмеялся. Капитан Холландер. Последний год. Всё было правильно. Он сам не заметил, как прошел вглубь комнаты, ноги сами несли его к знакомому углу, где годами находилось его место. Мышечная память — странная штука, она не спрашивает разрешения. Она просто ведет. Но вдруг он остановился. Место не было пустым. Там сидел молодой новичок, наполовину переодетый. Увидев Илью, парень замер, широко распахнув глаза, а затем инстинктивно выпрямился. — Простите… я не хотел… — Он оборвал себя и покачал колеблющейся головой. — На самом деле, нет. Я просто… я хотел сказать вам спасибо. Илья моргнул: — За место в раздевалке? Парень улыбнулся — нервно, но искренне: — Э-э, нет. За всё. За вас с Шейном. За то, что вы сделали. И что продолжаете делать. Для лиги и для ЛГБТ-сообщества. Шейн за его спиной замер. — Я совершил каминг-аут в прошлом году, еще до драфта, — тихо продолжил новичок. — Просто… перед товарищами по команде. Я чувствовал себя в безопасности. И это благодаря вам. Илья медленно обернулся и встретился взглядом с Шейном. Шейн слегка развел руками: — Это была не моя информация, чтобы ей делиться. Илья долго смотрел на него — без обиды, без удивления, просто… осознавая это. Он снова перевел взгляд на парня, затем окинул глазами комнату. На то, как легко эти слова были приняты. На то, что ничто не разрушилось. Никто не требовал объяснений. — Я даже не знал, — нежно произнес Илья. Новичок пожал плечами: — В этом же и был смысл, верно? В груди у Ильи что-то окончательно улеглось. Вот это… это и правда было похоже на прогресс. Он кивнул: — Тебе не нужно меня благодарить. Мы все заслуживаем права быть собой. Ты должен гордиться собой, — просто сказал он. Парень просиял, когда Илья протянул ему руку для рукопожатия. Илья повернулся к Шейну, к близнецам, к комнате, наполненной смехом, теплом и жизнью. У него не было никаких сожалений. Он постоял так еще мгновение, впитывая всё это. В этой раздевалке, которая когда-то требовала от него так много, он понял: каждая битва, через которую они прошли — тихая или громкая, — каждая потеря и каждая с трудом завоеванная радость были нужны не для того, чтобы что-то доказать миру. Они были нужны, чтобы построить это: жизнь, где любовь — это обыденность, где безопасность больше не кажется взятой взаймы, где будущее не нуждается в защите, и где они, наконец, оказались именно там, куда так долго пробивались.