Экспонат под открытым небом: Правила отрицания

***

Men I Trust — «Show Me How»

Позвольте представить вам два экземпляра, которые никак не могут договориться с собственной классификацией. Каваи Рука, двадцать четыре года, японка с вьющимися тёмными волосами. Типичный образец «старшей, которая слишком много на себя берёт». Поправляет воротник, когда он съезжает. Протягивает салфетку, когда кто-то пролил кофе. Заправляет выбившуюся прядь за ухо. Делает это автоматически, не думая, не анализируя, просто потому что «так надо». Шин Харам, восемнадцать лет, кореянка со светлыми волосами, метр семьдесят два роста. На фоне Руки кажется почти высокой, но ведёт себя как младшая — и этим пользуется. Любит дразнить. Любит проверять границы. И любит называть Руку так, отчего у той внутри всё переворачивается. — Мамочка, дай салфетку. Впервые это прозвучало в кафе. Харам пролила сок, Рука машинально протянула бумажную салфетку, а младшая усмехнулась и выдала это слово — с лёгкой издевкой, с теплотой, с тем особым кошачьим прищуром, который означал «я тебя раскусила». Рука тогда рассмеялась. Потому что это было смешно. Потому что называть двадцатичетырёхлетнюю девушку «мамочкой» — абсурд. Потому что у неё нет детей, нет младших сестёр, нет вообще никого, о ком она заботилась бы дольше двух недель. — Ты ненормальная, Рам, — сказала Рука, убирая испачканную салфетку. — Ага. Но тебе нравится. Рука не стала спорить. Потому что, если честно, нравилось. Это слово — тёплое, липкое, неправильное — каждый раз заставляло её внутренности сжиматься в узел. Но она списывала это на раздражение. Да, конечно. На раздражение. Инциденты накапливались, как клещи на лесной траве — незаметно, но методично. «Мамочка, поправь шарф, он криво висит». «Мамочка, у тебя вкусный кофе, дай глоток». «Мамочка, почему ты на меня так смотришь? Я пятно на лице пропустила?» Рука поправляла. Давала глоток. Отводила взгляд. И каждый раз убеждала себя, что это просто привычка. Что Харам — просто младшая подруга, которая любит дразниться. Что она, Рука, не чувствует ничего, кроме лёгкого раздражения. Проблема была в том, что раздражение это пахло иначе. Оно пахло бергамотом (шампунь Харам) и почему-то сосновой смолой. Оно пахло тем вечером, когда Харам пришла к ней в гости после душа и волосы у неё были влажными и тёмными от воды. Тогда Рука впервые заметила, как светлые пряди темнеют у корней. Как капля скатывается по шее. Как Харам смеётся, запрокидывая голову, и открывается эта линия — от подбородка до ключиц. Рука тогда отвела взгляд. Сказала: «Ты капаешь на пол, Рам». И ушла за тряпкой. — Ты странная сегодня, онни, — сказала Харам ей в спину. — Я всегда странная. — Нет. Сегодня особенно. Лес. Полдень. Солнце пробивается сквозь кроны сосен, создавая на земле узор, похожий на чешую дракона. Они ушли далеко от тропы, потому что Харам сказала: «Я хочу найти то место, где никто не был». Рука, конечно, пошла за ней. Потому что кто ещё проследит, чтобы младшая не сломала шею? — Смотри, — Харам остановилась на поляне, заросшей папоротником. — Идеально. — Что именно? — спросила Рука. — Всё. Тишина. Солнце. Трава мягкая. Харам села прямо на землю, вытянув длинные ноги в светлых джинсах. Светлые волосы рассыпались по плечам, ловя солнечные зайчики. Рука опустилась рядом, стараясь не смотреть слишком пристально. — Мамочка, — сказала Харам, и это слово в тишине леса прозвучало иначе. Громче. Осязаемее. — Что? — Ты когда-нибудь целовалась в лесу? Рука замерла. — Зачем тебе это знать? — Просто интересно. Ты старше, у тебя опыта больше. Делишься? — Целовалась. Один раз. В шестнадцать. Мальчик был противный. Харам засмеялась — громко, заразительно, откидываясь назад, падая в траву. — Бедная онни. Тебе не везёт с партнёрами? — Мне везёт с выбором, — сухо ответила Рука. — Я просто не целуюсь где попало. — А где тогда? Рука посмотрела на неё. Харам лежала в папоротнике, светлые волосы разметались по зелёному мху, глаза прищурены от солнца, губы приоткрыты в лёгкой улыбке. И в этот момент Рука поняла, что отрицать что-либо бесполезно. — Рам, — сказала она тихо. — М-м-м? — Не называй меня так. Сейчас. — Почему? — Харам приподнялась на локтях, с любопытством глядя на неё. — Тебе не нравится? — Нравится. Слишком. Повисла пауза. Длинная, тяжёлая, пропитанная сосновой смолой и солнечным светом. Харам смотрела на неё, и в её глазах что-то менялось — удивление, узнавание, что-то ещё, чему Рука боялась дать имя. — Онни, — сказала Харам. Голос сел на полтона. — Молчи. — Но ты сама... — Я сказала — молчи. Рука наклонилась. Ближе. Ещё ближе. Остановилась в сантиметре от губ Харам. — Если я тебя сейчас поцелую, — прошептала Рука, — это будет ошибкой. — А если не поцелуешь? — Тоже. — Тогда какая разница? И Рука поцеловала её. Потому что логика Харам была безупречна. Поцелуй был не таким, как ожидала Рука. Не нежным. Не осторожным. Глубоким, жадным, с привкусом хвои и почему-то кофе, хотя они не пили кофе уже три часа. Харам отвечала с той же жадностью, притягивая Руку за плечи, вжимаясь в неё всем телом. — Онни, — выдохнула Харам ей в губы. — Я же просила не называть. — Не могу. Ты для меня мамочка. Заботливая. Тёплая. Родная. Рука застонала — тихо, сквозь зубы. Это слово, неправильное, нелепое, сейчас било прямо в центр её естества, где пряталось всё, что она отрицала последние месяцы. — Ты с ума меня сводишь, Рам-и. — Хорошо. Рука отстранилась, глядя на неё сверху вниз. Светлые волосы разметались, на шее — красный след от её собственных губ. Она не помнила, когда успела его оставить. — Можно я... — начала Рука и замолчала. — Что? — Можно я сделаю тебе больно? Немного. Харам приподняла бровь. — Ты про укусы? — Да. — Онни, ты спрашиваешь разрешения укусить меня в лесу, где никого нет, после того как пять минут меня целовала так, будто я последняя вода в пустыне. Ты серьёзно? — Я серьёзно. Если не хочешь... — Хочу, — перебила Харам. — Делай что хочешь. Я твоя. Рука замерла. Эти три слова — «я твоя» — ударили сильнее, чем любой поцелуй. — Не говори так, — попросила она. — Почему? — Потому что я могу поверить. — А ты поверь. Рука начала с шеи. Провела губами от уха до ключицы, чувствуя, как бьётся пульс под тонкой кожей. Харам вздохнула, запрокидывая голову, подставляясь, открываясь. — Ты красивая, — прошептала Рука. — Знаешь? — Знаю. — И скромная. — Ага. Самая скромная. Рука укусила. Не сильно — так, чтобы остался след, чтобы завтра Харам смотрела в зеркало и вспоминала. Харам вцепилась ей в плечи, выгибаясь, но не отстраняясь. — Ещё, — попросила она. — С ума сошла? — Ага. Ещё. Рука укусила снова — на этот раз ближе к плечу, оставляя ровный полукруг зубов. Потом лизнула, зализывая, успокаивая. Харам дрожала под ней, и эта дрожь передавалась Руке, спускаясь куда-то в живот, где разгоралось тёмное, требовательное тепло. — Раздевайся, — сказала Рука. — Здесь? — А что, в лесу нельзя? Харам усмехнулась, но послушалась. Футболка полетела в папоротник. Лифчик — следом. Рука смотрела, не дыша. Светлые волосы рассыпались по голым плечам, грудь поднималась и опускалась от частого дыхания. — Мамочка смотрит, — тихо сказала Харам. — Заткнись. — А то что? Вместо ответа Рука прижала её к земле, накрывая ртом сосок. Харам вскрикнула — громко, эхо разнеслось по лесу, спугнуло птиц где-то на верхушках сосен. — Тише, — прошептала Рука, отрываясь на секунду. — Не могу. Ты... это... — Что — это? — Ты сосёшь как ребёнок, который соскучился по маме. Рука замерла. Подняла голову. Посмотрела на Харам — та лежала в папоротнике, раскрасневшаяся, с влажными глазами и улыбкой, которая одновременно была и насмешливой, и беззащитной. — Ты специально, — сказала Рука. — Что? — Ты специально меня провоцируешь. Этим словом. — А работает? Рука хотела сказать «нет». Вместо этого она снова опустилась к её груди, медленно, очень медленно провела языком вокруг соска, чувствуя, как Харам выгибается ей навстречу. — Мамочка, — прошептала Харам, и в этом шепоте уже не было насмешки. Только просьба. Только отчаяние. — Я здесь, — ответила Рука. — Я никуда не уйду. Дальше было — и не было одновременно. Рука целовала каждый сантиметр её тела — живот, бёдра, внутреннюю сторону колен. Оставляла следы — губами, зубами, языком. Харам стонала, вжимаясь в мягкий мох, вцепившись в светлые волосы Руки, которые рассыпались по её коже. — Можно я войду? — спросила Рука, когда пальцы уже были на месте. — Давно пора, — выдохнула Харам. Рука вошла медленно, осторожно, чувствуя, как Харам сжимается вокруг неё, как дрожат её бёдра, как сбивается дыхание. В лесу было тихо — только птицы, только ветер в кронах, только их собственные вздохи, которые казались оглушительными. — Двигайся, — попросила Харам. — Пожалуйста. Рука двигалась. Медленно, ритмично, находя тот темп, от которого Харам начинала кусать губы и царапать спину. — Мамочка, — простонала Харам, когда оргазм накрыл её — внезапно, сильно, выгибая дугой. — Мамочка, мамочка, мамми... Рука держала её, не останавливаясь, пока судороги не стихли. Потом вышла, легла рядом, прижимая к себе дрожащее тело. — Ты плачешь? — спросила Рука, чувствуя влагу на своей шее. — Нет. Это пот. — Рам. — Ладно. Немного. — Почему? Харам подняла голову. Глаза красные, на щеках — дорожки от слёз, но улыбается. — Потому что я дура, — сказала она. — Потому что я полгода называла тебя мамочкой, а сама хотела, чтобы ты меня трахнула. И вот ты трахнула. И мне хорошо. И страшно. Потому что теперь я не смогу называть тебя мамочкой без того, чтобы не вспоминать этот лес. Рука выдохнула. Села, стягивая с себя футболку, накрывая ими обеих. — Знаешь что, Рам? — Что? — Называй меня как хочешь. Мамочка. Онни. Каваи. Рука. Мне всё равно. Главное — продолжай называть. Потому что когда ты молчишь, мне становится холодно. Харам смотрела на неё долго. Потом улыбнулась — той улыбкой, которая начинается в глазах и только потом спускается к губам. — Мамочка, — сказала она. — У тебя волосы в хвое. — И у тебя тоже. — Пойдём домой? — Пойдём. Они поднялись, отряхивая одежду, вытаскивая папоротник из волос друг друга. Рука заправила выбившуюся прядь светлых волос за ухо Харам — автоматически, не думая, просто потому что так надо. — Ты всегда будешь это делать? — спросила Харам. — Что? — Заботиться. Поправлять. Проверять, не замёрзла ли я. — Всегда, — сказала Рука. И только потом поняла, что сказала правду.

Перед вами, уважаемые посетители, редкий случай эволюции термина. То, что начиналось как шутка, превратилось в нежность. То, что было игрой, стало правдой. Харам больше не называет Руку «мамочкой» с насмешкой — теперь в этом слове слышится нечто большее. А Рука... Рука наконец перестала отрицать очевидное.

Она не просто заботится о младшей. Она её любит. И, кажется, это взаимно.

Примечательный экземпляр. Лесной. Дикий. Правильный в своей неправильности.

Коллекция пополнилась.

***