Я почти уже верю

Обсидиан говорил о спорынье в хлебе. О том, что каждого, кто бредит, слышит голоса, видит образы, лишать маны — это жестоко. Неправильно. Обсидиана никто не слушал. Сначала просто отмахивались. Потом начался конфликт с Альцестом, мучительно-долгий, нечестный — потому что кроме полиции на Обсидиана пыталась давить и местная… группировка? Как можно было назвать людей Клайда? Не так и важно, впрочем — главное, что им закон руки не связывал. Обсидиан говорил о карантине и том, что на станцию уже который месяц не приходят реагенты. Отсюда и болезни. Но все винили одарённых. А потом сгорел морг. И винить стали конкретно его. Обсидиан оказался на скамье подсудимых — и ему казалось, что исход давно предрешён и понятен. Он… ошибался. В суде — паника и крики. Кто-то кинулся под стол, в дверях давка, и Обсидиан на мгновение теряется в многоголосье и куче суетящихся тел. Потом, словно очнувшись, перемахивает через деревянное ограждение, и, пригибаясь, взбегает по лестнице к верху трибуны. Открытый судебный процесс по его делу. Показательный. Конечно же, Душенька был тут. В тот момент Обсидиан ещё не понимал, откуда стрельба. Сложно было понять, откуда идёт звук в помещении. Его это и не волновало — главным казалось найти в этой толпе Душеньку, держаться рядом, вытащить… А у Душеньки под ногами два револьвера, и в руках ещё два. Выстрел — совсем рядом. Оглушающий. Обсидиан хватает Душеньку за запястье. У него горячая ладонь. На периферии зрения чудится оранжевый всполох, будто огонь занялся. Но Обсидиану здесь и сейчас — всё равно. На панику, на пламя, на то, есть ли убитые, сколько раненых. Есть только Душенька и его рука. — Бежим, родной, — говорит он тихо, но почему-то знает, что его услышат. Потому что Душенька всегда его слышит. А о том, что он устроил стрельбу прямо в здании суда, Обсидиан подумает потом. Как и о том, как надо уметь стрелять, чтобы, держа револьверы по-македонски, так быстро опустошить два барабана и выхватить ещё оружие. Ещё позже Пугод ребром вопрос поставит — каковы шансы, стреляя с обеих рук и не имея времени на то, чтобы прицелиться, никого не убить и почти никого не ранить? В толпе-то, которая пришла слушать, как приговорят одержимого-одарённого. Потом Обсидиан посмотрит на Душеньку совсем другими глазами. И второй раз в жизни увидит хищный холод в его взгляде. Что-то… поистине дьявольское. То, что авраамисты называют чистым злом. И окажется, что Обсидиану совсем почему-то всё равно. Потому что Душенька — что-то тёплое и почти родное. Может, не доброе, но близкое. Что-то… своё. И ему можно что угодно. Даже оказаться чистым злом. Они бегут. Прочь из здания суда, из города, всё дальше и дальше. Обсидиан дёргает Душеньку в сторону, заметив, как Диамкей им машет рукой, стоя у какой-то двери, за которую раньше не цеплялся глаз. Поразительно спокойный посреди всего этого хаоса, и почему-то Обсидиан сразу понимает, что у него есть план. И, не задаваясь вопросом, откуда, бежит у нему. Побег продолжается. Сначала вместе, втроём — вывалившись на улицу, под мелкими каплями дождя, и вокруг паникуют люди, тоже бегут. В дверях суда начинается давка, на улице слышны крики. Кто-то орёт, что «уёбки через рабочую выскочили», но голос кажется незнакомым. Обсидиану почему-то тяжело дышать. Он сжимает ладонь Душеньки в своей, и это, наверное, единственное, что не даёт ему потеряться. Он не понимает, что происходит. Абсолютно. Если и был какой-то план, то Обсидиана определённо решили в него не посвящать. Через какие-то старые тоннели, под городом, там, где люди обычно не ходят. Их преследуют, конечно. В этом нет ничего удивительного. Душенька устроил стрельбу во время суда. — Вы бегите. Сейчас и как можно дальше, — говорит Диамкей, голос у него дрожит. В руках тоже револьвер, он проверяет патроны в барабане, зачем-то его прокручивает. Мелькает мысль — как в русскую рулетку собирается играть. И, наверное, его самоубийственная идея чем-то похожа. Только вот все шесть пуль на месте. — А потом… потом свяжемся. Я отход прикрою. Душенька кивает с таким видом, будто они давным-давно обо всём договорились. — Мы к Нео в мо… — А ты? — перебивает его Обсидиан. Потому что решить, где скрываться, они могут и позже, уж как-нибудь проживут. Ещё не пришла зима. А Диамкей… Диамкей улыбается. Легко так, чуть-чуть снисходительно, будто понимает немного больше, чем все вокруг. И смотрит так, словно в его жизни ничего лучше, чем этот момент, не было. Может, правду говорят, что Дар заставляет держаться вместе с такими же, как ты. — А мне ничего не будет, Обси, — голос у него ласковый, и у Обсидиана режет в груди. — Я же не умираю. Обсидиан про себя думает — это и страшно. Что ты переживёшь вещи хуже смерти. Но Душенька тянет его за руку — и он ничего не говорит. Они бегут, не оглядываясь. Прочь из города, туда, где никто не найдёт. По крайней мере в первое время. А потом… потом что-нибудь придумают, это совсем неважно здесь и сейчас, когда после темноты в глаза бьёт солнечный свет, а звуки борьбы стихают. Ноги скользят по мокрой траве, им кустарники по пояс и немного выше, а у Душеньки собранное и побледневшее лицо. Нет револьверов больше, все бросил там, в зале суда. Только нож во второй, свободной ладони. Обычный кухонный нож. Душенька молчит. Обсидиан тоже. Сначала бегут, так долго, пока хватает дыхания, пока не начинает болеть под рёбрами и хрипеть в горле. Оглядываются постоянно, меняют маршрут резко, лезут через кусты, чтобы хоть немного спрятать следы ног. В лесу не поют птицы. Тихо. Обсидиан слышит только шум ветра и оглушительный стук сердца в ушах. А ещё — рваное, сбивчивое дыхание Душеньки. Они переходят на шаг, всё так же оглядываются, ожидают погони. Больше всего Обсидиан боится услышать выстрелы. Это почему-то даже страшнее, чем кого-то заметить. Просто, наверное, дело в том, что с кем-то подраться он сможет, а у Душеньки вообще в руках нож. Как только пронёс в суд столько оружия? А что делать с огнестрельным ранением, Обсидиан понятия не имеет. Ещё он не знает, куда идти. У них с собой ничего нет. Куда… куда им? Как им дальше? Зачем Душенька это сделал? — Надо достать еды где-то, — говорит тот, будто почувствовав, что о нём думают. — Слухи… пока только по городу. Надо выйти к деревне какой-то, поменяемся. На… не знаю, на что. Обсидиан кивает. Это звучит разумно. — Найдём. Им, по-хорошему, найти ещё и ночлег бы, но оставаться там, куда из города пешком можно добраться за половину дня, явно не стоит. Найдут. Слишком быстро найдут. У него болит в груди. Сейчас не место и не время спрашивать о стрельбе, есть проблемы более насущные, но… — Почему? — Почему что? — переспрашивает Душенька. И вид у него при этом такой, как будто он правда не понимает, в чём проблема-то. А он стрелял по толпе. По-настоящему. Голос спокойный. — Зачем?.. Зачем ты это сделал? — они не останавливаются. Обсидиан толком не может смотреть ему в глаза, так, только глянуть наискось. Но продолжает сжимать чужую горячую ладонь. Как будто без этого он просто рассыпется. — Там же… люди. — Люди, которые на тебя хотели сгоревший морг повесить, — резко отвечает Душенька. Тон у него становится колючим. Почти злым. — Которые хотели тебя калечить. Экзорцизм, сука. — Но теперь… — теперь им приходится бежать. Они не вернутся домой. Им некуда возвращаться. И не то чтобы Обсидиан что-то потерял — его-то имущество уже всё под арестом. Но всё равно… — Зачем? — Чтобы мы сбежали, — беззаботно пожимает плечами Душенька. — Потому что я не собираюсь смотреть, как они над тобой издеваются. — Ты мог кого-то убить. — И что? Обсидиан морщится и свободной рукой поправляет шарф так, чтобы он закрывал рот и нос. Это слышится… так странно. Потому что Душенька никогда таким не был. Он ходил в церковь каждое воскресенье и работал в богадельне, он всегда останавливался, если видел плачущего ребёнка, он жалел бездомных щенят… и спрятал тело. Как минимум один раз. Это не было его виной. — А как же грех и всё остальное? — Я… — Душенька спотыкается. Потом тяжело вздыхает и до боли сильно сжимает ладонь Обсидиана. Чувствуется, как он вздрагивает. — Я не хотел никого убить. И не убил, я… я больше в воздух стрелял. Просто чтобы началась суматоха. — Хотел и сделал — разные вещи. У Обсидиана перед глазами красное. Картина, которую он не забудет, наверное, никогда в жизни. Распластанное на полу мёртвое тело, белое, как простыня, следы зубов на горле, перегрызенная трахея, кровь, засохшая на полу неряшливой лужей. Запах разложения. Стеклянный глаз — один, второй вытащен из глазницы. Съеден. Свет, словно застывший в воздухе. Стук сердца в ушах. Спокойный взгляд Душеньки и его лёгкая улыбка, и ладони у Обсидиана на плечах. Вкус его губ казался медным. — Душ… — Они считают, что мы опасны, — говорит он снова тем колючим голосом. — Что это одержимость, а не благословение Господа, — и вдруг замирает, тормозит. Шепчет: — Они бы обвинили тебя во всём подряд, они бы тебя искалечили и вздёрнули, ну как ты не понимаешь, Обс?.. И сказать-то нечего. В городе начались вспышки болезней. Тиф. Чахотка. Всё подряд — потому что трупы растаскивали одержимые и ели. И не все, как они с Диамкеем, были осторожны. Сгорел морг. Кто-то его поджёг — городская администрация винила Обсидиана, хотя он к зданию не приближался неделю как. Вода несла за собой болезни — и за это тоже его винили, как будто Обсидиан мог что-то сделать с тем, что не ходят поезда. В хлеб попала спорынья. Никто не разбирался, Дар это или отрава — калечили всех. Город сгорал заживо. И иногда казалось даже, что Бог есть. Тот самый беспощадный Господь, в которого беззаветно верил Душенька. Шепчущий им в уши. Почему-то сделавший их проводниками Своей воли. — Меня есть, за что судить. Трахея была перегрызена. Тело было бледное и без пятен, потому что вся кровь вытекла. — И выжигать ману?! — вспыхивает Душенька и отпускает его ладонь. Обсидиан поджимает губы, пусть это и не видно. В горле ком. — Экзорцизм калечит. Они продолжат жечь и убивать, как будто мы виноваты! Как будто специально… Кому мы сделали плохо, Обси? Кому ты сделал плохо?! Обсидиан убил сына своей соседки. Перегрыз ему горло, когда голоса в голове забрали его тело, когда голод победил. Дар пел о жертвоприношении и закрывал глаза алой пеленой. А Душенька… Душенька потом спрятал труп. Не дал Обсидиану пойти в городскую администрацию и сдаться. Он всё решил за них двоих. — Ты ведь видел, что они сделали с Кеем?.. — шепчет Душенька. — Его это могло убить, но никто не думал… Никто не будет нас защищать. Нам самим придётся, Обс. Или всех одарённых перевешают. И в его словах есть правда. Потому что к Дару все правда относились… Но стрельба в суде… — Там был огонь, — говорит Обсидиан тихо. — Там, где Секби. С той стороны. — Да мне плевать! — выкрикивает Душенька. Что можно сказать, когда твой самый родной человек теперь готов убивать? Что можно сделать? Душенька ведь таким не был. Он ведь… он никогда не хотел никому вредить, он был таким светлым и добрым, и казалось, что… Что Обсидиан должен сделать? Как остановить мир, сошедший с ума? — Обси, я… Наверное, в нём самом тоже есть что-то отчаянно злое. Потому что, когда Душенька сказал, что спрячет тело, он не стал мешать. Потому что сейчас не отвернулся, хотя видел, в чьих руках были револьверы. — Я буду рядом, родной, — Душенька замолкает и смотрит такими глазами, что Обсидиана заполняет нежность. Неважно, где они. Неважно, что случилось, что они оба делают и сделают потом. — Что бы ты ни сделал — я буду рядом. Чужая кожа пахнет порохом и металлом, а губы на вкус как медь. Так начинаются их скитания.