ОТКУДА МЫ ЕСТЬ

      – Ну как ты тут?       Ветер в лицо швыряет непотопляемой бестелесной пустотой, между словами пролезть пытается, темный ветер, холодный, злой, в уши клекотом свистящим набивается…       Но Сережа все слышит.       – Да… Не знаю даже, Олег. Не знаю.       И Сережа – почти, – не врет.       Нормально?       А что вообще такое нормально?       – А так… Ну, в общем… Нормально все?       – Наверное… Наверное, да.       Нормально – смотря с чем сравнивать. Даже если на две недели тому оглянуться… Просто глаза закрыть… Представить…       Вспоминать даже не надо: на свой голос пародия всегда как будто проигрывается; как будто всегда где-то рядом тень собственная нудно и муторно крутится со своим постоянным он остыл, потому что помер, нашел кого-то, забыл, нам надо о другом, посмотри, чего мы уже и чего мы еще и…       Да, пожалуй, теперь однозначно как-то более-менее нормально.       Вспоминать особо не надо: оно постоянно рядом фоновым шумом; не надо даже пытаться в тишину звенящую вслушиваться – это все кожей чувствуется.       Но Сережа все равно слышит; можно ли не слышать мыслей в своей голове?       Дереализация; как в дурном сне все и сам как ватой набитый, мешком пыльным переебаный поперек, не понимает до конца, насколько реально все происходящее – столько времени прошло, столько попыток бесплодных найти – а оно вот как сталось: Олег сам пришел и темноту сгустившуюся собой разогнал; надолго ли?       Но Олегу всего ведь так сразу не вывернешь и прямо не спросишь.       – А ты? Как?.. Где пропадал? Я искал тебя, Олег.       Больно царапнуло, ширнуло – заточка, – виной куда-то под ребра.       – Я… Ну… В общем… – Олег шею трет, слова найти пытаясь, – бесполезные, глупые, самому себе в оправдание; шею трет – а хочется ее свернуть себе нахуй, голову снести. – Пропадал. Жизнь помотала!.. И вообще, Серый, чтоб ты знал: у меня теперь вместо нервов крученая арматура, а по венам течет тормозная жидкость!..       Глупое, вымученное, пересобаченное пятикратно – Олег знает, что никакими идиотскими шутками тут не исправить и не замазать.       Чувствует.       Чувствует: руки у Сережи совсем застывшие, пальцы дрожат безнадежно, по лицу судороги мелкие – от усталости, от радости?       И в улыбке изломанной чуть-чуть дрожат губы.       – Ну… А ты все так же мечтаешь быть изобретателем?       Хоть что-то спросить: не молчать лишь бы – тишина между ними тем невыносимее, чем отчаяннее ветер влезть пытается.       Чем сильней не о том говорят.       – Вроде того… Уже… Изобретатель неведомой хуйни собственными руками. Знаешь, типа, механическая мясорубка… С электроприводом от перфоратора.       Чувствует: не о том им сейчас надо и вообще ведь, блять, не то Олегу сказать хотел…       Поздно. Уже.       – Да… Помотала, конечно, жизнь, Серый…       Ветер так и лезет, в глаза крошевом сыпет – и то в пол силы, кое-как: как песком пустынным резануло.       Ветром волосы Сереже треплет; они один с одним сидят слишком – недостаточно, – близко, Олегу пряди в лицо швыряет: как пламени языки, когда заживо его жечь пытались…       Пытались; от самих же потом не осталось даже взвеси красной: хорошая вещь гранатомет – особенно, если в нужном месте спрятан.       Прошло – сколько? – ну, года два; а кажется – вечность назад все это было, даже шрамов почти не видно.       Но Сереже ведь такое не скажешь?       Не так сразу?..       Ни к чему не пришьешь откровенность лишнюю; да, не чужие друг другу, но… У него вон всего сколько… Всякого. Крутого. Целая жизнь еще впереди.       Долгая счастливая жизнь. Все нормально. Очень хорошо.       Вспомнилось почему-то: шестнадцать им обоим едва-едва, детдом еще, а на улице весна уже такая, что не верится – по-настоящему ли бывает такое яркое и такое живое; аллеи в липовый цвет одеты, ласточки кружатся, кружится голова, рука Сережина у Олега в руке подрагивает едва-едва и так хорошо вместе, что подожди еще и будет все по-настоящему, и ветер потеплеет, и небо в алмазах, и…       Как вчера все это случилось.       Раньше думал: хочу – и будет; действительно было – хотел, чтобы похуй становилось – на проблемы, на загоны, на то, как, блять, дальше вообще и что – а оно и да.       На одно единственное только, как себя узлом не сворачивал, как не бежал, потому что неправильно – нет.       На одно единственное.       На одного; бежал, голову выворачивая, не оглядываясь, не задумываясь – и все равно возвращался через время. Себя жрал, выкручивал, врал, что только посмотреть на него, подышать рядом, подержать за руку на прощание – и точно все, навсегда, точно с головой, назад, куда-то туда и не возвращаться больше, не насиловать никого этими идиотскими глупыми чувствами и…       Раньше думал: кому похуй – тот неуязвим.       А вот, сука, как сталось: нет, не похуй, оказывается, на самом деле и нет, блять, не неуязвим. Так и остался со своей черной дырой внутри и вечным побегом от себя самого.       А сейчас тогда зачем приперся? Идиот.       Как будто можно еще что-то исправить.       – А… Пойдешь ко мне? Ну… В смысле – начальником охраны… Я планирую расширять свое дело и…       – Чтоб у тебя было погоняло покойник?       – Почему?       Глупо, не туда, не оттуда и вообще таким не шутят, но Олегу похуй: улыбка у Сережи самая искренняя…       Очаровательная.       – Почему? Потому что про тебя тогда либо только хорошо, либо никак… Иначе я всех сожру…       В глазах у Сережи огоньки янтарные в голубом мелькают: Олег на всего него залюбовывается.       – Ну, тогда меня это полностью устраивает.       Воздух в легких густеет; Олег не думает особо – как сказать.       – Я же, ну, попрощаться приехал, Серый. Самолет через три часа.       Кольнуло что-то под ребрами; ветер по глазам полоснул, прошла секунда, другая, пятая, минута: а Сереже кажется все еще, что послышалось.       Попрощаться.       Как наяву сон дурной.       – Останься… Останься, Олег… – И совсем жалкое, вымученное, искореженное, – пожалуйста.       – Нет. Не… Не могу… Там, куда я… Оттуда уже не… – И на одном дыхании, чтобы уже хоть что-то, блять, внятное, – Прости, Серый, нет.       Самому от себя противно, выворачивает, тошно.       – Прощай.       Как последний в крышку гвоздь; быстрее, чтобы передумать не успеть – подрывается с места, не оглядываясь, чтобы не видеть.       Чтобы не передумать; не сделать, как – чувствует, – нужно: обоим им на самом деле.       Только вот…       Сережа… Тоже – через секунду всего.       За руку хватает, останавливает, к себе разворачивает, Олег силы такой от него не ожидал, а глаза у него такие мутные, больные, что Олегу самому от боли завыть хочется.       Казалось раньше: о боли он знает многое – но по-настоящему чувствует ее только сейчас.       – Олег… Я прошу… Умоляю… Ничего… Ничего со мной на самом деле не нормально… Я… Я…       Трудно дышать; давит, давит под черепом, проволока колючая виски сдавливает, венец терновый руки чьи-то черные надевают, под ребрами черное плещется, чуть-чуть еще – и через край.       Как во сне все.       – Я не… Не справляюсь. Этот мой воображаемый друг… Ты знаешь.       Сбивчиво, криво, сам уже забыл, что хотел, мысли как серная кислота, перевернуть бы себя с разбега, расплескать все это, голова кружится, по резьбе вертится, давит, давит в виски, в глаза, вода ото льда густая в легких плещется – и в этой воде черный кто-то крыльями хлещет.       Трудно дышать.       Говорить трудно – слов нужных никак изнутри не вывернуть, все комом холодным слиплось, поперек горла вставши.       Откуда же такой ветер, г-споди?       Голова все ниже и ниже клонится, все тише Сережа шепчет – не шепот, а на ветру черном шелест замерзающий.       Но Олег все слышит.       Чувствует.       Кожей, всем телом – кажется даже, что Сережин шепот в голове теперь вместо мыслей собственных.       – Пожалуйста, Олег, прошу, останься, я… Я не знаю, что делать… Как… Что… И…       Знаешь, я чувствую, что еще чуть-чуть – и у меня окончательно голову снесет. Я и сейчас не всегда понимаю, где объективная реальность, а где мой проросший наружу бред. Мне иногда, знаешь, становится страшно, что я… Что он… Что он станет сильнее меня. Что я могу сделать что-то непоправимое. Не с собой, а… А с кем-то другим. Другими. Страшно. Страшно, что потом даже не узнаю об этом и только каким-то отдельным мной буду все это помнить и считать, что все хорошо и что все так и должно было быть и…       Как во сне дурном все: слишком реальном, осязаемом – и от того еще более страшном.       – А как – если вся жизнь и есть этот сон?.. Из которого не можешь проснуться – и так и барахтаешься, хлопаешь бессильными крыльями сколько сил хватит – или пока электричество не выключилось, пока кислород не перекрыли…       У Олега внутри ломается что-то с оглушительным грохотом, осколками по сердцу, по кишкам, все потроха, виной как камнями набитые, полосует – и самым большим осколком стекла голову сносит, когда Сережа воздух весь из себя выдыхает, комком обреченным сворачивается – и просто всем телом как в последний раз жмется; обнимает, глаза прячет, шепчет прости беззвучное...       Если сон дурной – значит, не страшно?       Значит – стыдно не будет?              Сережа глаза закрывает, к Олегу жмется… Ветер ледяной – кажется, сразу со всех сторон, – в затылок хлещет, как выстрел в упор прицельный…       Бесполезные мозги выносит; если после выстрела смерть и нет ничего – то не страшно будет, если он оттолкнет, ударит, в этот раз окончательно насовсем уйдет: потому что тогда уже не будет ничего вообще никогда.       …А когда снова глаза открывает…       Тихо вокруг. У солнца совсем батарейки сели, закислились, полутень-полусвет из отдельного пятна в отдельное ничто – и спокойно так, г-споди.       И тепло: тепло коконом спеленало.       – Олег?..       – Тише… Все хорошо.       – Ты?..       А он по волосам, по спине гладит, к себе ближе жмет, губами по лбу к вискам…       Как когда-то – тоже во сне? – раньше.       Чердак – рукотворные Гималаи отложенной жизни, – полумраком набит как ватой, в вязкой темени все ненужное глохнет; кажется даже: внутри все больное измученное заломаное понемногу перестает скрипеть.       Ничего нет.       Покой настал.       – Олег… Ты?..       – Да… Да, Сереж. За тебя нужно бороться...       – По большей части со мной же?..       Если сон все еще – уже не хочется просыпаться; Сережа глаза прикрывает, лицом в шею Олегу жмется… Запомнить каждую секунду пытается: чтоб греться воспоминанием, тактильными галлюцинациями, следами фантомными на коже – если вдруг придется проснуться однажды обратно в полярную бесконечную ночь.       – По большей части с тобой же… Но я знаю, что делать… Примерно. Не знаю, хватит ли сил.       – П-правда? Олег… Ты не…       – Тише… – По виску, по лицу, по скуле, кончиками пальцев, – правда, Серый. Правда. Будем бороться… Вместе. У врача был?       – У психиатра. Был.       – И?       – Послал к батюшке.       – И… Там ты тоже был?       – Олег, я уже не… Ну, в общем, да…       – Мне даже страшно дальше… И как оно?       – Послал к психиатру.       – Ты не шутишь?.. – Олегу то ли смешно, то ли страшно, – то ли мы в психушке, то ли она в нас. Мне однозначно нужно остаться.       – П-правда? Олег, подожди, ты не… Ты серь…       – Да. Да, Серый, правда.       Внутри в комок все сжимается.       – Тогда… – Сережа отстраняется едва-едва, на Олега смотрит прямо, щурится…       Холодное в руке что-то – как живое; холод от пальцев по кисти, по руке выше вверх ползет до сердца, до глаз…       Больно.       Трудно дышать – как ветром опять ожгло.       Откуда же здесь такой ветер снова?       Черный, холодный, злой.       – Нас ждут ебучие дела. – И голос тоже не свой какой-то, не так связки ворочаются, не то совсем хотел сказать.       – Может великие?       – Великие как-нибудь в другой раз...       А нож в руке откуда? Холодеют руки, замерзает сердце, останавливаясь, сталь отблескивает тускло, кровосток на лезвии как игла…       Огоньки кислотные у Сережи вместо глаз и улыбка в оскал превращается; кажется даже – в разметавшемся рыжем пять прядей черных, как перья птичьи – или тень так падает? Олег то ли хочет его, то ли боится.       – Так что, вместе?       И криком собственным себя оглушая, Сережа что силы нечистой не своей рукой лезвие до упора в грудь Олегу пять раз всаживает.